«Миллион и несметное число извинений, — сказала Медовый-Шарик, — за то, что задержала Твое развлечение. О, Великий Осиамандиас, кожа этой Богини с розовыми волосами была белой, и поэтому Она любила лежать в болоте среди зелени влажной болотной травы. Однажды туда пришел пастух, который был красивее и сильнее прочих мужчин. Увидев Богиню, он тотчас же возжелал Ее, но Она сказала: „Сперва мы должны помериться силой в Моем пруду". Желая подразнить Ее, он спросил: „И что же, если я проиграю?" „О, — ответила Она, — ты отдашь Мне одну из своих овец". Пастух схватил Ее за волосы и притянул к себе. Ее голова пахла так же восхитительно, как роза, но его руки попали в капкан из шипов, таившихся в Ее волосах. И вот Она обхватила его бедра, бросила его на землю и села ему на голову. Тогда он обнаружил шипы в волосах другого леса. О, его рот стал кровоточить еще до того, как Она отпустила его. Ему пришлось отдать Ей овцу. На следующий день он пришел бороться снова, и проиграл, и отдал другую овцу. Он бился каждый день, покуда не исчезло его стадо, а его губы не превратились в сплошную рану».
Тут Медовый-Шарик принялась смеяться и не могла остановиться. Сила ее голоса, подобно первому подъему нашего Разлива, была способна втянуть в себя все находящееся на берегу. Одна за другой, остальные маленькие царицы тоже начали смеяться, а за ними и евнухи, покуда все не разделили настроение истории.
Может быть, дело было в колоби, или то явилась одна из прихотей Царя, однако когда веселье маленьких цариц не прекратилось, принялся смеяться и Сам Усермаатра, Он осушил половину кубка и передал то, что осталось, Медовому-Шарику. «Маатхерут, — сказал Он, — в твоем голосе действительно пребывает Истина». И по тому, как я услышал это ухом Мененхетета, в котором ее голос отдавался, как звон колокола, я понял, что Маатхерут называли ее в те дни, когда она была стройной и прекрасной, и звук этого имени вызвал в их мыслях — у моей матери, моего отца и моего Фараона — легкий возглас изумления — ибо, как я только что узнал, имя Маатхерут даровали лишь самым великим и мудрейшим из жрецов, лишь тем, кто действительно обладал Голосом-Истины, только тем, чей голос, произнося сокровеннейшие молитвы, звучал несравненно ясно и твердо (поскольку тогда они в состоянии, подобно тому как обращается в бегство наступающее войско, заставить отпрянуть в смятении всех Богов, которые могут помешать молитве). Лишь Верховных Жрецов удостаивали подобного знака уважения. Однако здесь присутствовала Медовый-Шарик, которая получила имя Маатхерут. Это могло означать только Та-в-чьем-голосе-пребывает-Истина.
«Усермаатра-Сетепенра, — сказала Медовый-Шарик, — если мой голос исполнен ясности, то причина ей — то благоговение, которое я чувствую при звуках Твоего имени».
Приглушенные голоса маленьких цариц добавили к сказанному свое согласие. Их благочестие смешалось с туманом над озером. Считалось, что совершенно безукоризненное произнесение всего множества имен Усермаатра являет собой силу, достаточную для того, чтобы поколебать землю.
«Хорошо, — сказал Усермаатра. — Надеюсь, ты всегда произносишь Мое имя с осторожностью. Мне очень не хотелось бы отрезать тебе палец на второй ноге».
Одна маленькая царица неожиданно так судорожно глотнула воздух, что это услышали все. Другие перестали смеяться. Медовый-Шарик, словно уклоняясь от удара, повернула голову. И все же она пробормотала: «О, Сесуси, я стану в два раза толще».
«Тогда в Доме Уединенных не найдется кровати, которая смогла бы выдержать тебя», — сказал Он ей.
«Что ж, кровати не будет вообще», — ответила она, и ее глаза вновь сверкнули. Мененхетет был восхищен. Этой ночью ее осанка разительно отличалась от других дней, в которые ему приходилось видеть ее, когда она выглядела обыкновенной толстухой, ковылявшей по тропинкам Садов на постоянно болевших от давившего на них веса ногах. Теперь же, когда она восседала на золотой скамейке, так как золотые стулья были для нее слишком узкими, ее тело казалось тяжелым, но выглядела она величественной, как Царица, по крайней мере в этот час.
«Расскажи другую историю, — сказал Усермаатра, — и расскажи ее хорошо».
«Повинуюсь, и если мне это не удастся, Великий Осиамандиас, — сказала она, — я сама отдам свой палец». Несколько маленьких цариц не смогли сдержаться и рассмеялись вслух от ее дерзости, и громче всех Нубти, маленькая богиня золота, которая получила такое прозвище оттого, что в последнее время стала носить светлые парики — иными словами, шерсть рыси, посыпанную золотой пудрой, и все говорили, что делает она это с целью побудить Фараона, когда Он находился среди Уединенных, видеть в ней сходство с Маатхорнефрурой.
«Пусть эта история будет длинной, — сказал Усермаатра. — Я больше люблю длинные истории».
«Есть одна история, в которой говорится о двух чародеях, — начала Медовый-Шарик. Речь ее была подобна ветру, что удерживает парящих птиц в полете, настолько полнилась она звуком ее голоса. — Первым, кого я назову, был Хор с Севера. Еще до рождения ему было позволено спать у ног Осириса.
