Затем Мененхетет, державший пальцы Усермаатра, ощутил новый страх. Ибо его Фараон услышал семь звуков так же отчетливо, словно присутствовал предыдущей ночью при Казни-Кабана, и эти семь звуков разом обрушились на Него в тот момент, когда Усермаатра вновь ощутил, как суп пролился на Его грудь. Ярость воспламенила Его сердце, и у Него внутри поднялся пар от такого жара. «Я должен собрать Свои силы, — произнес Он вслух, — чтобы суметь усмирить разлив». Зачем же еще Он лежал на Своей спине, как не затем, чтобы направить Свои мысли ко всем мыслям в Его Царстве, которые смогут усмирить разлив? В этом году вода не должна была подняться слишком высоко. И все же Он не мог успокоить Свои мысли. Он был исполнен ярости и чувствовал усталость. Он тяжело вздохнул. Никакая ласка не могла освободить Его от тяжкой тоски, сжимавшей Его грудь. «Никогда не пытайся отравить Фараона, кроме как во время разлива», — пробормотал Он, и страх перед Аменхерхепишефом вернулся, как зловонный дым. Усермаатра сел, чтобы посмотреть на каждую из маленьких цариц, стоявших перед Ним. Он взглянул на Херуит и Хатиби, Амаит и Таит, Анхер и Хекет, Джесерет и Тантануит, и Он подумал о других маленьких царицах, которые отсутствовали: о Меретсегер и Мерит с Севера, об Ахури, которая так искусно заглатывала меч, и о Маатхерут — равной Хекет в таких обязанностях. Его пальцы жестоко сжали руку Мененхетета, как только в Своем сознании Он увидел лицо Медового-Шарика. Но Его мысли перенеслись на Оазис и Тбуибуи, и Пуанет, на Белку и Зайчика, и Кремовую, и многих других. Подобно цветам, качавшимся перед Ним на краю пруда, где в сумерках плавала Кадима, маленькие царицы предстали одна за другой пред мысленным взором Усермаатра, и Он подумал — которая из них наслала исполненные злобы слова?
Он остановил взгляд на безобразном лице Хекет и сказал: «Ты из Сирии. Поэтому ты должна знать молитву Моей молодой Царицы Маатхорнефруры. Скажи это хеттское заклинание против демонов, которые более многочисленны, чем пылинки».
«Говоришь ли Ты о заклинании против червей, Добрый и Великий Бог?»
«Именно о нем, — ответил Усермаатра. — Скажи его до того, как враги, находящиеся в воздухе, смогут ускользнуть».
«Этих червей невозможно увидеть, — сказала Хекет. — Но в тихую ночь во Дворце слышен их вой».
«Я слышу их», — сказал Усермаатра.
«Их можно найти под стропилами каждой крыши. Никакие врата не удержат их. Они проходят под дверьми. Они отделяют жену от мужа».
«Призови Богов, которые прогонят их. Обратись к
«Я взываю к Нергалу, — сказала Хекет, — который сидит на гребне стены. Я зову Наруди, который ждет под этим ложем. Он благословит нас, если мы дадим ему пищу и питье».
Теперь Усермаатра встал. Когда маленькие царицы начинали подносить свои дары, Он обычно не поднимался с ложа, прежде чем не извергался многократно, но в ту ночь, будто встревоженный Нилом, бормотание которого доносилось через все сады и лужайки, вновь взволнованный Своими причинявшими Ему боль тревожными мыслями, Он встал и приказал Хекет принести пищу и питье, чтобы поставить под кровать для сирийского Бога Наруди. Затем Усермаатра схватил Мененхетета на глазах у всех четырех маленьких цариц и воскликнул: «Исиду — вот кого Я желаю!»
Мененхетет не знал, был ли тому причиной его собственный ужас, но дурнота сначала заставила ослабеть его ноги. От страха он утратил дар речи. Несмотря на сорок два круга молчания, Усермаатра оказался близок к его мыслям.
«Знает ли кто-нибудь из вас, — спросил Усермаатра, — Обряд Приглашения Исиды?»
Маленькие царицы молчали.
«Ты, Хекет, безобразная, как лягушка. Ты — сирийка и знаешь магические слова на двух языках. Призови Близость Исиды».
«Великий Сесуси, — ответила она, — этот обряд предназначен лишь для Фараона или Верховного Жреца».
«Нужен Верховный Жрец? — спросил Усермаатра. — Тогда будешь служить ты, Мененхетет. В этот час. Не более. Сверх того будет оскорблением для Амона».
«Повелитель Двух Земель, — прошептал Мененхетет, — я не знаю слов».
«Слова скажет Хекет. Ты будешь их слышать». Его рука грубо схватила Мененхетета за волосы. Затем Усермаатра снова лег на ложе и подвел нос Мененхетета к проходу между Своих ягодиц.
«Молись», — сказал Усермаатра, и Мененхетет услыхал крик Исиды, вырвавшийся у Нее, когда тело Осириса было разъято на четырнадцать частей.
Однако первым плодом такой молитвы стал ясный голос самого моего прадеда. Мененхетет вновь принялся говорить вслух, как будто его голос не только был в состоянии достичь наших ушей, но мог также путешествовать сквозь ночь и быть услышан Хатфертити и Птахнемхотепом, где бы те ни находились.
«Да, — сказал мой прадед, с большим расположением глядя на моего отца, словно говоря, что он, Нефхепохем, — спит тот или нет — лучше, чем кто-либо, поймет чувства, что возникают, когда лижешь Царские ягодицы, — ты должен разбираться в подобных вещах». Да, никто лучше него не мог знать, что чувствовал мой прадед.
