Наверное, он был по-своему прав: о чем нам сейчас говорить? И зачем? Я вытянулась под своим старым другом и дернула шнур выключателя. Стало темно и тревожно. В окне летел снег, и тяжелое зеркало казалось серебряным. Резинкин любил меня так горячо, с такою неистовой жадностью, словно последние годы провел на войне и истосковался, воюя, по женщинам. Поэтому наша любовь вскоре кончилась. Он вскрикнул, как раненный в сердце, зажмурился, сжимая мне грудь своей потной рукой. Прошло минут пять или, может быть, больше.
– Уютно с тобой, – прошептал вдруг Резинкин. – Намного уютнее, чем с остальными. А можно я, Аня, немножко посплю? Сама виновата: всего разморила…
– Спи, спи! – разрешила я, вспомнив, что дома болеет мой Юрочка. – Толя! Ты спи, отдыхай, я пойду потихонечку…
– Куда-а-а ты пойдешь? – прорычал он сердито. – Пойдет она, здрасьте! У нас с тобой ночь!
Я выскользнула, пошла в душ. Вернулась: Резинкин уже крепко спал.
Дежурная с властным лицом говорила по двум телефонам. Увидев меня, она просто спросила:
– А что ж вы так быстро? Уже?
– Да, уже, – ответила я. – Да чего там возиться? Но он еще спит.
– Пусть поспит, – кивнула она. – Оплатил ведь за сутки.
Я вышла на улицу. Отяжелевший, осипший от снега и сырости ветер рванул мои волосы и отпустил.
– Куда вас подбросить? – Машина, визжа протертыми шинами, остановилась.
Я села и четко сказала свой адрес. Шофер был без шапки, смотрел исподлобья. Спросил, можно ли закурить. Я кивнула. Доехали быстро, минут за пятнадцать.
Юрочка спал, и мама спала рядом с ним на диване. Она встрепенулась, услышав меня, и приподнялась – в своем старом халате, с торчащим пучком на затылке.
– Вернулась? Я чуть было не позвонила в милицию!
– Еще и двенадцати нет.
– Все равно. Теперь я одна за тебя отвечаю. Когда ты при муже жила…
– При каком? Их два было, не забывай.
– Да не важно! – Она отмахнулась. – Где Толя Резинкин?
– Наверное, дрыхнет в гостинице.
– Господи! В гостинице дрыхнет?
– А где же еще? На улице холодно. – Я сняла туфли.
– Ты циник, – сказала она. – Просто циник.
– Я очень устала. – Я громко зевнула. – Ужасно устала.
Легла рядом с ней на диване.
– Ну, спи, – сказала она. – Только кофту сними. Испортишь. Красивая кофта, помнется.
Резинкин позвонил в полдень. Мамы уже не было, я кормила Юрочку гречневой кашей.
– Анна, я скотина, – грустно сказал Резинкин. – Я что-то совсем оборзел. Извини.
– Да ладно тебе! Не за что извинять, – ответила я.
– Я хочу с тобой встретиться. И все объяснить.
– Объясняй. Только быстро.
– А можно зайти? Хоть на десять минут?
– Нельзя. Говорю тебе: Юрочка болен.
– Да, помню, – сказал он убито. – Послушай! А я ведь женат.
Я расхохоталась.
– Ну, что ты смеешься?
– А что ты хотел?
– Хотел, чтобы ты одну вещь поняла. Мне очень с тобой хорошо. Просто очень.
Я стиснула зубы.
– Ты нравишься мне, – сказал он угрюмо. – А я? Тоже нравлюсь?
– А то! Очень даже.
– Не врешь? – Он обрадовался. – Поклянись!
– Клянусь: очень нравишься. Что ты, ей-богу!
– Тогда у меня предложение, Анна, – и он задышал очень громко и быстро. – Ты только подумай сперва, не отказывай.
– Какое?
– Приедешь в столицу на майские праздники? Я ахнула.
– Толя! Семью куда денешь? Отправишь в Дубай?
– Нет. В Дубай не отправлю. Но я никогда деловых своих встреч на праздники не отменяю.
– Так я, значит, встреча твоя деловая?
– Не надо так, Анна. Я правду сказал.
Мне нравилось, что он простой. Он не врал. Вернее, конечно, он врал, но не мне. А до остальных никакого нет дела.
– Ну, ладно, – сказала я вдруг. – Я приеду. Скажу маме, что семинар. Очень важный. Для вузовских преподавателей, вот что.
– Я денег оставлю! – Резинкин дышал так громко, что ухо болело. – С запасом! Билет сама купишь. Там разные рейсы…
– Куплю, – согласилась я.
– Анька! Я счастлив!
Я чувствовала, что слетаю с катушек. Та злоба, которую я прикормила, оставшись одна, не давала покоя, она раздувалась, как жаба под тиной. Ее нужно было кормить. Чем угодно: скандалами с мамой, слезами, бессоницей. Столица на майские праздники – блеск!
Как раз то, что нужно. Слетаю в столицу. Наставлю рога неизвестной москвичке.
Перед отъездом Резинкина мы встретились у нашей бывшей школы. Тепло было, и облака в синем небе, густые, как сливки, стояли над нами и не уплывали: им тоже хотелось каких-то событий. Резинкин достал пачку денег.
– Тут хватит, – сказал он немного смущенно. – Ты не экономь, не стесняйся, Анюта. Сниму тебе номер в гостинице «Спутник». С тридцатого вечера и по шестое. Подходит? Нормально?
– Ты – радость моя! – и я засмеялась, скрывая неловкость. – Примчался, как принц на коне, осчастливил! Везет мне…
– Ну, Аня! – Резинкин скривился. – Зачем так?
Он поцеловал меня в губы. Смутившись, все сливочные облака разбежались, как будто им стало неловко и скучно. В троллейбусе я посчитала купюры. Хватило бы и на четыре билета. И тут меня словно ужалило что-то: зачем мне лететь самолетом, когда и поездом можно доехать? Дешевле! Я выеду вечером двадцать седьмого, тридцатого буду в Москве, вот и все.
