Юрочка никак не мог поправиться до конца, и только я отводила его в детский сад, кашель снова возвращался, а по ночам поднималась маленькая температура.
– Какой еще семинар! – Волнуясь, мама всегда косила левым глазом, и зрачок ее вплывал глубоко в переносицу. – Какой семинар еще, Аня! Ребенок болеет, а ей семинар! Скажи мне как есть! Решила хвостом повертеть?
– Мне все оплатили! Дорогу, гостиницу! За что? Чтобы я там вертела хвостом?
– Ах, делай, как знаешь! – И мама вдруг всхлипнула.
Подруги мои, Маша с Зоей, пронюхав, какой «семинар» состоится в столице, всплеснули руками и переглянулись.
– Не будешь же ты ходить там в одних брюках? Наверное, он пригласит в ресторан, в театр, в кино, в дискотеку какую… Не все же вам в койке валяться, скажи!
Маша принесла белые сапоги, которые с трудом застегнулись на моей довольно-таки полной ноге, а Зоя две юбки и свитер. Они потащили меня в парикмахерскую, и там я подстриглась и сделала «прядки». Теперь голова моя стала похожей на пестрые перья совы.
– А бровки мы про-та-ту-иру-ем. Вот что, – сказала мне Маша. Я даже покрылась мурашками: слово дышало холодным столичным развратом. – Реснички давай нарастим, так надежней. Останется он у тебя и увидит тебя ненакрашенной утром. Зачем нам? А так – днем и ночью при полном параде. Ты, главное, Анька, не бойся его!
А я не боялась. И меньше всего меня волновало, что Толя Резинкин подумает утром. Боялась я только себя. Нарастала внутри меня боль, нарастала, сверлила. Тогда я купила коньяк. Завернула его в шерстяные рейтузы и спрятала. Ложась в одиночестве спать, выпивала одну, а случалось, и две сразу рюмки. Спала до шести, а потом просыпалась с неистово бьющимся сердцем.
Пришел день отъезда. Холодное солнце. Вчера было так хорошо и тепло, сегодня – опять зимний холод, блестящий по-зимнему воздух. Семья моя: старая мама и мальчик пришли проводить. У них были грустные бледные лица. Потом мальчик громко закашлял в ладошку, и мама сняла с себя шарф. Поезд тронулся. Я видела, как мама быстро набросила на Юрочку шарф, и вдруг все стало белым: пошел сильный снег.
Выпутываясь из внезапной метели, свистел, грохотал, уносился наш поезд туда, где ни холода нет и ни снега, а жизнь бьет ключом, и никто не боится, что может случиться беда, неприятность, поскольку бед нету и нет неприятностей, а есть только скорость, движение, свобода: ту-ту! Не догоните! Ту-ту-ту-ту-у-у!
Я громко сглотнула горячие слезы, нашла свою дверь, постучалась. Мне сразу открыли ее изнутри. Мужчины. Их трое. И все молодые. И все поднялись мне навстречу с готовностью.
– Вот это соседка! – присвистнул один.
Я знала, что место мое наверху. Взялась было за чемоданчик – куда там!
– Мы вам не позволим! Зачем вам на верхнюю! Да мы с вас пылиночки будем сдувать!
Я чувствовала, что глазами все трое уже раздевают меня. На мне больше не было вязаной кофточки, бюстгальтера, трусиков. В глазах их горел желтый масляный блеск. Так хищники смотрят, когда поджидают косулю какую-нибудь или зайца.
Мы начали бурно друг с другом знакомиться.
– Альберт, – сказал тот, что недавно присвистнул. Он был быстрым, нервным, улыбка фальшивая. – Какие бывают чудесные встречи! Я рад, как ребенок.
– И я очень рад, только я не Альберт, а также давно не ребенок. Я Ваня, – и толстый, с мучнистым лицом, отодвинул рукой помрачневшего сразу Альберта. – Я Ваня, Иван. Очень редкое имя.
Тут я засмеялась и одновременно взглянула на третьего. Он был загорелым, как будто бы ехал с каких-нибудь там островов, но глаза! Совсем голубые, хмельные, тяжелые, они испугали меня. Я попала как будто в капкан: не могла оторваться. Мой взгляд погружался все глубже и глубже.
Он стиснул мне пальцы:
– Руслан Евстигнеев.
Я дернула руку. Он не отпустил.
– Я думаю, нечего лясы точить! – На губе Ивана вдруг выскочил длинный, прозрачный пузырь. – Обедать немедленно! Там и продолжим. Согласны вы, Анечка?
Я растерялась.
– Зачем долго думать? – вмешался Руслан. – Я всех угощаю.
– С чего это ты? – Альберт покраснел. – Это я угощаю.
– На месте решим, – Иван взялся за ручку. – Пойдемте, а то все столы разберут!
Вагон-ресторан колыхался, как море. Две официантки, привычно качаясь, уже принимали заказы.
– Садитесь, – сказал Евстигнеев. – Успели.
У него был низкий, немного махорочный голос, дыхание пахло костерным дымком. Мы сели. За окнами стало темнеть.
– Я вам говорил, что куда лучше поездом, – Иван плотной нижней губою отфыркнул прядь черных волос. – Говорил? А вы, дурачье: «самолетом… быстрее…» И кто же был прав? На каком самолете мы б Аню такую нашли? На каком?
– С чего это ты говоришь: «Мы нашли»? А может быть, Аня нас всех и нашла? – Руслан, изучавший меню, поднял брови. – Ишь ты, размечтался… Он Аню нашел…
И вдруг подмигнул:
– Верно, Аня?
Я вспыхнула.
– Ну, вот, значит, так. – Он взял нож и стукнул по рюмке. Над нами нависла кудрявая белая официантка. – Неси-ка, Тамарочка, нам поскорее…
Она округлила вишневые глазки:
– А я не Тамарочка.
– Кто же тогда?
– Я Лена. Елена. А можно: Алена.
