Черный «мэтфорд» был единственной автомашиной маки, которая ходила на бензине, без газогенераторов; в их прогулке нельзя было рисковать — а вдруг да машина откажет. Для «мэтфорда» проскочить семьдесят километров, до Р., было детской забавой. Машина плавно вошла в поворот, минуя заграждение, и, взглянув на часы, Луи убедился, что обратная дорога занимает у них меньше времени. Шлагбаум был опущен, и Луи из предосторожности приготовил ручную гранату. Шарло сбросил газ и требовательно засигналил. Они чуть ли не черепашьим шагом проползли под шлагбаумом, который поспешно поднял охранник в серо-зеленом мундире, даже не взглянув на машину. Пришли времена, когда солдат или сторож, поставленный на переезде, приучились поступать с оглядкой, а еще того лучше — ради собственной безопасности вообще не замечать, что за машина проскочит мимо поста.
Шлагбаум исчез позади, они приближались к ложбине, от которой строго по прямой шла дорога на Р. Шарло с досадой вздохнул и притормозил машину:
— Нет, ты только посмотри!
На склонах ложбины лесорубы валили лес, и нередко спиленное дерево падало прямо на дорогу. Луи ничего не имел против вынужденной остановки; дорога являла собой картину ничем не тревожимого покоя; напрашивалась мысль, что эти деревья, рухнувшие косо поперек шоссе, лежат здесь с незапамятных времен, постепенно окаменевая на ветру, пригибающем траву к земле. С момента, как заглушили мотор, мужчины не обменялись ни словом. Луи изучал нависшее над ложбиной небо, где ветер гнал фиолетовые облака, трепля их за края. За внешними декорациями ландшафта таилась непрерывная и неуправляемая жизнь; леса, уходящие ввысь, скрывали уйму пещер, питаемых подземными водами, чащоба скрывала лесные поляны и недоступные людям отвесные тропы, на которых, карабкаясь вверх-вниз, паслись одичалые козы. Там, за холмами, думал Луи, мог бы лежать залив с его переменчивой игрою света в утренний и закатный часы; и нигде не видно ни души, разве что иной раз развеваются на ветру подол платья или проблеск обнаженного тела. Луи и Шарло, обливаясь потом и кряхтя от натуги, уперлись в недвижное бревно, лежавшее поперек пути, — они общими усилиями пытались сдвинуть его с дороги.
— Ты хотя бы заставил Марселя помочь нам, — сказал Луи.
Шарло с сомнением поднял глаза:
— Какой от него прок, если он в наручниках?
— Тебе что, нечем их отомкнуть? — стоял на своем Луи.
Шарло на миг задумался, потом рассмеялся.
— Ладно, будь по-твоему, — бросил он и, подойдя к машине, снял с Марселя браслеты. Марсель не сказал ни слова; стоя бок о бок с ними, он с минуту зорко вглядывался в даль, озирая цепь горных вершин, и растирал затекшие кисти рук. Потом с отсутствующим видом он поплевал на ладони, и все трое снова уперлись в кряж.
Луи не перестал еще удивляться, что Марсель помог им так запросто, будто это само собой разумелось, а машина уже въезжала в Р. Настоящее лето еще не приспело, и в этот поздний предвечерний час было зябко; солнечный луч позолотой высвечивал прогалины между домами, но настоящего тепла в нем не чувствовалось. Несколько партизан, усевшись на водопойной колоде, глядели на скот; при виде машины они вскочили и направились к ней. Луи приметил среди них трех парней из С., уцелевших от гибели. Сейчас они на бегу схватились за свои пистолеты.
— Отставить, — коротко бросил Шарло, — завтра в шесть утра обвиняемого будет судить трибунал. Каждый, у кого есть обличительный материал, обязан присутствовать в качестве свидетеля.
Те трое из С. снова заткнули за пояс свои пистолеты. Луи принял рапорт от дежурного. При этом он думал, куда бы приткнуть Марселя до завтра. Посадим его в сторожку, решил он. Луи велел накрепко привязать арестованного к скамейке, дать ему поесть и наказал страже, чтобы ночью к Марселю не подпускали ни единого человека, за исключением командира отряда и лично его, Луи; за жизнь Марселя охрана отвечает головой.
Потом он какое-то время побродил по деревенской улице, перекинулся словцом с товарищами по оружию и с крестьянами, которые возвращались с сенокоса домой, через окна заглядывал в кухни, где пылал хворост под котлом с похлебкой. В сумерках на улице зажигались первые огни. Девушки и пожилые женщины из Р. испокон века славились в округе как искусные вязальщицы; теперь они все были заняты тем, что подрубали полотнища флагов и шили нарукавные повязки: в день освобождения батальон продефилирует с ними через Ориак. Сидя под распятием, женщины клонили головы над алым шелком, из которого некогда делались церковные покрывала, теперь же они вышивали фригийский колпак, а под ним — начальные буквы партизанского девиза: Ф. Т. П. Ф.[38] Крестьяне в рубахах с засученными рукавами ели картошку, а за спиною у них красовались самых разных размеров трехцветные национальные флаги.
