— Вот это чудище! — восхитился полковник и сунул валенок в раскрытую пасть. — Зубья, прямо как у товарища Сталина! Попалась, тварь!
— Кил двадцать будет... — прикидывал Ефим. — Урвал ты, Николаич!
— Она съедобная? — спросил Леня.
— А что же? — не понял Ефим.
— Можно выпустить, хорошей рыбы много?
— Выбросить всегда успеем...
Они снова разошлись по лункам, и снова пошла работа. Хорошо ловились хариус и сиги. Горчакову на его «крупнокалиберную» блесну еще несколько щук попались и с десяток налимов. Собрали рыбу в три мешка. Закурили довольные возле нарт. Руки у всех были красные, валенки и телогрейки мокрые.
— Ну и ямка, Ефим! — весело басил полковник. — Запоминай, Леонид Григорич, местечко, может, когда...
— Ну да! — хохотал Леня. — Река Турухан, сто пятый поворот налево!
— Сюда бы вольными попасть да с хорошей компанией! Показать людям такие вот богатства! — полковник повел рукой по горизонту. — Природу эту суровую! Это же наша природа, ребята! Вот она — настоящая Россия-матушка!
Природа в этом месте не представляла собой ничего особенного. Поворот реки, обрывистая глина правого берега, елки темными силуэтами, как конвой, торчали по склону среди кустарников. Солнце сегодня так и не вышло, но настроение у всех было отменное.
Они проехали совсем немного, Гусев увидел неплохое место для ночлега и с кормежкой для оленей. Свернули. Снега между прибрежными кустами было по грудь, пробили-протоптали дорогу для животных и нарт. В тайге было не так глубоко. Вытоптали и тут добрую полянку в сосняке.
— Уху вам сварю путнюю, а то все обещаю-обещаю, — Гусев распрягал оленей.
Горчаков помогал Гусеву, полковник, намеревавшийся после хорошей работы завалиться на полчасика придавить шконку, достал мешок с хариусами из нарты:
— Много чистить, Ефим?
— Десятка полтора хватит... — Ефим привязывал вожака, подкармливая его солью и поглаживая по шее. — Да из налимов максы[95] набери...
Горчаков достал нож и сел рядом с полковником на край нарт:
— Никак не привыкну, что нож не надо прятать...
— Точно, — согласился Василий Степаныч, — я тоже, беру в руки и озираюсь.
Они принялись чистить рыбу. Все стихло в природе, начинало темнеть, с неба падал редкий пушистый снежок. Леня зажег костер, и вокруг стало еще темнее. Каюр навтыкал подмерзших сигов и чиров мордами в снег на завтрашнюю строганину. Вскоре уха закипела в большом котле. Гусев растирал заправку из налимьей максы и рассказывал про оленей:
— У ненцев, у эвенков, у кетов маленько по-разному недоуздки крепятся, я у ненцев учился. Для грузов вот, — он ткнул в нарты, на которых сидел, — длинные нарты используют, на низких копыльях, а лыжи шире. Триста килограмм нагрузишь, те же четыре оленя и потащат. У местных все очень красиво продумано. Иной раз только и удивляешься! — Ефим замолчал, понюхал заправку и довольно посмотрел на всех.
Мужики тихие сидели вокруг огня.
— Как в пионерском лагере! — задумчиво хлюпнув забитым носом, проговорил Гринберг. — Мы в походы ходили, тоже костер...
— А ты, Георгий Николаич? — повернулся к Горчакову полковник. — Ты в лесу как дома, даже с оленями умеешь!
— Точно-точно! — с уважением закивал каюр.
— Приходилось по молодости...
— Где? — Гринберг подкладывал сучья.
— В разных местах, мне пятьдесят почти...
— Да ну?! — удивился полковник. — Думал ты постарше, Георгий Николаич... до лагеря-то в геологии работал?
— Запиши, фельдшером, — улыбнулся Горчаков.
— Про фельдшера мы знаем... Не хочешь, не говори... был бы ты настоящий фельдшер, у тебя бы спирт был! После такой рыбалки, да полкило фронтовых в баки залить! Гусев, точно у тебя нет?
Такой разговор заходил не впервые, но в этот раз каюр покосился на Гринберга:
— Ну что, начальник, достать НЗ под уху?
— Доставайте, что вы меня спрашиваете? Какой я вам начальник?
Гусев ушел в балок и вскоре вернулся с полулитровой бутылкой спирта. Поставил перед Кошкиным. Сам взял черпак и присел к котлу.
— Чур меня! — полковник осторожно взял бутылку. — Георгий Николаич, давай-ка в котелке разведем...
Разлили жирную золотую уху, у огня на широкой разделочной доске дымилась белая, разваристая гора рыбы.
— На весь лес пахнет! — полковник, затаив дыхание, разливал «божественный напиток». — Вот это денек у нас сегодня!
Разобрали посуду, полковник поднял свою:
— За свободу, ребята! За небо! — он махнул свою кружку.
И уха была хороша, и буханка из деревенской пекарни, оттаявшая у огня, казалась свежей, а местами и хрустела припекшейся корочкой.
— Вот, мне с непривычки шибануло! — радовался полковник, снова наливая спирт. — Давай, ребята, за что выпьем? За рыбалку? Скажи ты, Ефим!
— Давайте за ваших близких, кто остались там далеко! — каюр сказал негромко, в костер посматривал, выпил не торопясь. Все тоже выпили.
— Почему вы сказали, «за ваших»? У вас, что, никого нет? — спросил Леня, выпив и отдышавшись от спирта.
— Наверное, уже никого... ничего про них не знаю.
— Ты из крестьян? — спросил полковник.