— Ну, — кивнул каюр, раскуривая самокрутку от уголька. — У отца большое хозяйство было, благодаря ему я гимназию закончил в Воронеже, а потом разошелся с ним — я тогда революционер был, эксплуататоров ненавидел.
— И что же, уехал из дома?
— Уехал. Завербовался в Игарку, в школе рабочей молодежи учителем работал. Вначале Игарка веселая была, а в тридцать седьмом все руководство города арестовали, ссыльных нагнали на заводы... Я в низовья уехал, несколько лет рыбаком работал, потом охотником-промысловиком, во время войны на нас бронь была — на фронт не брали. — Гусев говорил неторопливо, просто вспоминал.
Полковник долил остатки спирта. Чокнулись, выпили молча.
— Бродяга я, а не крестьянин, уже и не охота ничего. Балок слепил и живу!
— А про своих почему ничего не знаешь? Так и не ездил?
— Ездил в 1936-м, раскулачили их. Всех увезли куда-то в Томскую область, — каюр подбросил в костер. — Я соседу — в школе вместе учились — свой адрес оставил, в Игарку приезжаю, а меня уже ищут. Стукнул сосед... я и уехал в Сопкаргу.
Помолчали, обдумывая. Полковник очнулся первым:
— Вроде и не в лагере, а и не очень-то ты вольный, Ефим! Один Леня у нас нормальный.
— Я? — Леня смотрел с нетрезвым испугом. — Я женат! У меня ребенок... но я развелся. Моя мама тоже в Москве.
— Почему развелся? — не понял полковник.
Гринберг хмуро молчал, даже головой тряхнул, не желая отвечать.
— Да говори уж, ты что, тоже беглый?! — благодушно пытал Кошкин.
— Я — нет! — быстро ответил Леня и замолчал, но потом заговорил насупленно и даже строго: — Моих друзей обвинили в заговоре! Это была провокация! Мы вместе учились в институте, у нас там ребята воевавшие были, после фронта, они не боялись обсуждать... Мы просто думали, что делать. Понимаете? Мы ждали, что после войны жизнь лучше станет, свободнее... — он посмотрел на всех твердо. — Мы говорили о культе личности. Ребят арестовали в прошлом году.
— Так вы настоящие заговорщики! Вы что же, шлепнуть его хотели? — спросил полковник заинтересованно и почти серьезно.
— Совсем нет, я же говорю, мы только обсуждали, искали пути выхода... считали, что мы как молодые специалисты обязаны помочь своей стране. Сталин — очень серьезная помеха в ее развитии. Среди нас были хорошие экономисты. За мной тоже приходили, но я тогда на «Волго-Доне» работал, канал строили, я как раз был на строительстве... — Леня разволновался и от этого еще больше захмелел, говорил сбивчиво, осматривал всех, ища сочувствия. — Мой начальник отсоветовал мне ехать в Москву. Меня почему-то там, на Дону, не искали, возможно ждали, когда вернусь... а вскоре начальник перевелся сюда, на 503-ю, и меня забрал с собой. Жена со мной развелась, иначе ее тоже могли арестовать, а у нас дочка маленькая.
— Если бы не уехал, лес уже где-нибудь валил бы! — подытожил полковник. — Получается, я из вас самый нормальный: сижу за дело — дал в морду члену военсовета фронта.
— Прямо в морду? — обрадовался чему-то Гринберг.
— Так точно, и сказал, сука, все, что о нем думаю! Я из-за этого урода четверть полка потерял... В сорок четвертом дело было, могли и расстрелять, конечно, но повезло!
По виду Василия Степановича понятно было, что делать так не следовало, но поступком своим он доволен.
— А у тебя, Георгий Николаевич, дети есть?
Горчаков курил молча, как будто не слышал.
— Что молчишь? — не отставал полковник.
— Не стоит, Василь Степаныч...
— Вы понимаете, — горячо заговорил вдруг Гринберг, пытаясь сосредоточиться от опьянения, — если бы я остался, вся семья могла пострадать. У арестованных ребят, даже у родителей жилье конфисковывали, одну девушку вместе с мужем забрали, а он совершенно ни при чем... Я спасал моих, мне непросто было, и жена не хотела развода, но меня еще могут арестовать. Я боюсь этого, да, это — честно!
Замолчали, только костер трещал да временами слышно было оленей в лесу.
— Вы не волнуйтесь так, товарищ Гринберг! Нам тут иногда лучше, чем там, на воле! — полковник поднял пустую бутылку из-под спирта, заглянул в нее и с сожалением швырнул в кусты.
— А как сейчас в Москве? С продуктами полегче стало? — спросил вдруг Горчаков.
— В Москве неплохо, — Леня посмотрел на Георгия Николаевича, не очень понимая, к чему тот спрашивает. — В деревнях очень бедно живут, многие голодают... На «Волго-Доне» крестьян много заключенных, такое рассказывают — невозможно поверить.
— В деревнях свое хозяйство — голодным не останешься... — не согласился полковник.