— Его снова могут использовать по специальности. Я все время жду от него письма. Тогда он сам может все устроить. В прошлый раз он хотел, он почти вызвал нас с Колей! — Ася встала от волнения. — Как я тогда ошиблась, что не поехала! Просто струсила! Дай мне сигарету.
— Ты точно чокнутая! Ты даже не знаешь, где он... — Лиза протянула иностранную пачку и дала прикурить.
— Поэтому я и думаю про Ермаково. Это недалеко от Норильска. Я устроюсь хоть машинисткой, там очень не хватает рабочей силы и высокие зарплаты. И снабжение отличное, я узнавала. Там все лучше, мы здесь перебиваемся с хлеба на воду. Почему же не поехать? Туда и самолеты летают!
— А Наталья Алексеевна?
Ася замерла, сморщившись, отдала дымящуюся сигарету и села, напряженно закусив губу. Головой качнула, соглашаясь.
— Ты, кстати, не займешь мне немного? Я еще те не отдала, я помню...
Лиза достала кошелек.
Эту зиму Николь прожила у стариков Михайловых. Ушла из барака, где в двух больших комнатах на сплошных нарах и за одним длинным столом жила молодежь трех бригад. И хотя там часто бывало весело, пели песни и устраивали танцы, она перебралась.
Тихий домик стариков стоял на заливе. У Николь был отдельный угол за печкой — узкий топчан, столик, шкафчик и даже свое окошко. В него каждое утро с другой стороны Енисейского залива показывалось солнце. Залив был безбрежный, такой же, как море в ее Бретани. Песок у воды, а иногда и цвет воды были те же. Она закрывала глаза и слышала соленый, влажный запах моря и приглушенные звуки французской речи. И крики бретонских чаек, чайки тоже кричали одинаково.
Дед Михайлов был дряхлый, вставал только поесть, и между собой старики разговаривали мало, Николь помогала по хозяйству, пилила и колола дрова, приносила рыбу из бригады. Она много читала, а к весне начала мечтать о собственном радиоприемнике.
Получив письмо от Белова, лейтенант Габуния хотел сразу пойти и обрадовать Николь. Это было целое событие для их заметенного снегами поселка, и он чуть было не рассказал Герте, но удержался. Еще раз внимательно перечитал и немножко перестал понимать, чего хочет Белов. Письмо было сумбурным, в нем было много вопросов, на которые не было ответов, но были и просьбы, и Вано стал соображать, как можно хорошо помочь дорогому Сан Санычу, которого искренне полюбил.
За ночь он ничего не придумал, а утром, собравшись к Николь, еще раз перечитал письмо и совсем запутался в чувствах, желаниях и неуверенности Белова. Так лейтенант и входил в домик стариков. Снял пушистую песцовую ушанку, унты обмахнул веничком от снега, поздоровался громко. Николь в ее углу за печкой не было.
— Во дворе снег чистила, там, поди... — старуха, морщась от жара, ухватом вытягивала из печки чугунок. Привычный жирный запах налимьей ухи стоял на всю избу.
Лейтенант вышел из сеней, везде было расчищено, обогнул пристройку и увидел Николь. Ловко орудуя снежной лопатой, девушка откапывала дверь бани. Лицо раскрасневшееся, серый пуховый платок распустился и свисал с плеча. Николь была в ватных брюках, короткой фуфайке и валенках. Одежда на ней была хорошо простегана и аккуратно перешита под ее размер. Модница, — лейтенант не без удовольствия рассматривал ее хорошую фигуру. Солнце уже поднялось над Енисеем и заливало расчищенный от снега двор ярким светом.
— Дэвушка, вы что дэлаэте сэгодня вэчером?! — лейтенант специально коверкал язык, это была любимая шутка.
— Ой, Вано, испугал! — Николь распрямилась, поправляя платок.
— Вы сегодня вэчэром свободны? — Вано шел галантным кавалером, покачивая головой и бедрами под белым овечьим тулупом. — Разрешите, помогу вам снег доскрести!
— Ты ко мне? — улыбалась Николь.
Всякий внимательный человек сразу угадал бы в ней иностранку. Много советских языков было намешано в низовьях Енисея, но она от них отличалась. И глядела, и улыбалась иначе. Спокойно, с особенным, не броским, но ясным чувством собственного достоинства. И короткая прическа — никто не стригся в их краях под мальчика. После письма Сан Саныча Вано рассматривал ее с новым интересом. И сейчас, как, впрочем, не раз до этого, чувствовал, что она ему тоже нравится. Она не могла не нравиться.
— Целовать меня будешь, когда узнаешь, зачем пришел! Ты Сан Саныча Белова помнишь?
Николь внимательнее посмотрела на лейтенанта.
— Он мне письмо прислал... — Вано вел себя, как заговорщик, придумывал, как лучше сказать. — Ты помнишь его?!
— Помню, — спокойно ответила Николь, и Вано еще больше смутился.
Он вдруг подумал, что она, может быть, совсем и не влюблена в Белова. Он пишет, что влюблен, а она — она стояла перед ним, такая прекрасная и еще освещенная утренним солнцем — не влюблена совсем! Такое же может быть!
— Слушай, он хороший человек!
Николь молчала, только чуть качнула головой и приподняла бровь.
— Такой мужчина! Такое мне письмо написал, я сам в него чуть не влюбился, ай-й!
— Ваня, пойдем в дом, у меня чай есть.
— Э-э, подожди, — Вано не нравилось, что она не оценила послание Белова, — человек сердце свое большое прислал! А ты — чай! Он такое пишет! Ты что, не понимаешь?