Белов пошел смотреть. Текло сильно. Как ни хотелось Белову уйти побыстрее от всех этих разговоров, надо было ремонтироваться. На берег не пошел, поднялся в каюту и вспомнил, что Николь живет у него. Он шел лечь и выспаться, но теперь сел, тяжело нахмурившись, на широкой кровати, ругая себя мысленно, что выпил. Никого не хотел видеть.
Осторожно постучавшись, вошла Николь, застеснялась его на секунду, но тут же улыбнулась, присела и поцеловала Сан Саныча в щеку:
— Целый день сегодня не виделись, странно, да? Мы на одном маленьком корабле... Что с тобой? Это я виновата? Ты жалеешь о сегодняшней ночи? — она говорила тихо, чуть тревожно, но настойчиво. Заглядывала в глаза. — Скажи сразу! Ты жалеешь? Потому что я ссыльная?
— Нет, что ты... — очнулся Сан Саныч. — Нет, мы выпили и разговаривали...
Он посматривал в ее ясные карие глаза и не знал, можно ли ей хоть что-то из того рассказать. Нельзя было, понимал, у нее и своего хватает.
— Это наши, мужицкие дела, — вздохнул тяжело.
— Какие? Этот здоровый мужик выпил и лез драться?! А Георгий Николаевич?
— Да нет, ну что ты! — удивился Сан Саныч.
— Русские часто дерутся пьяные, — Николь быстро поцеловала Белова в губы. — Я из-за тебя сегодня ночью все-все забыла. Всю свою плохую жизнь, и осталась только хорошая.
И опять поцеловала.
Сан Саныч обнял ее и вскоре тоже забыл все на свете.
Через полчаса Николь, делая страшные глаза, убежала на камбуз, а Сан Саныч, успокоенный, отвернулся к стенке и уснул.
Романов чувствовал лагерное родство с Горчаковым, тяжелое родство несправедливых безжалостных судеб, ему хотелось поговорить, и они уплыли на реку. Висели на нижнем, самом дальнем бакене. Енисей был тихий, только зацепленная за бакен лодка шумела сильной водой. Солнце уже не пекло. Романов, только что поднимавший и опускавший тяжелый камень-якорь со дна — они переставляли бакен, — отер пот и достал папиросы:
— Подождем маленько, иногда катится по дну, — кивнул вниз под воду.
Прикурил, протянул огонек Горчакову. Попыхивали молча среди вечерней тишины реки.
— Ты откуда родом? — спросил Георгий Николаевич.
Романов помолчал, стряхнул пепел в воду.
— С устья Селенги, это на Байкале. Бурятское сельцо Малая Березовка.
— Рыбачили?
Романов кивнул, все думая о чем-то:
— Больше землю пахали, там земля — какой поискать! Одним большим двором жили на своем хуторе — отец с матерью да нас трое братьев с семьями, одних взрослых работников десять человек было, ребятишки еще... Старший брат рыбалкой занимался — омуль у нас самый крупный на всем Байкале, Посольский называется, его ловили, да осетров... щуку-окуня за рыбу не считали. Лошадей, коров, мелкого скота больше ста голов было — пастбища там островные, богатые. Хлеба собирали много, огород большой... зимой извозом занимались. Хорошо жили, жатки, сеялки, косилки — все было, руками не косили.
Он замолчал, крепкое внутреннее удовольствие отражалось на грубоватом лице. Папиросу притухшую раскурил. Продолжил неторопливо:
— Долго нас не трогали, думали, уже пронесет, хотя слухи ходили, да и людей везли на восток целыми составами... Летом 1931-го вышло постановление о раскулачивании в Бурят-Монгольской АССР. Ну и вся наша семья, все хозяйство... — Валентин нахмурился. — Побоялись всех в одно место сослать, разделили. Мне тридцать три года было, жена Тоня, Мишка трехлетний и дочка махонькая, годовалая, нам повезло — отправили на юг Красноярского края, место необжитое, но земля неплохая. Первый год в ледяном бараке жили друг на друге, лес валили и сплавляли, кормили очень плохо, девочка умерла, Тоню с Мишкой еле уберег. На другой год бригадиром овощеводов назначили, свой огород посадили, картошки и капусты хороший урожай был, помаленьку поднялись. Через год избу небольшую поставил, из барака переехали, потом коня купил, свой огород побольше уже сажали — в город продавать возили. Верочка родилась. Весной 1939-го снова раскулачили. Меня в лагерь, их — вон, на кладбище...
Валентин посмотрел на Горчакова, потом на погасшую папиросу, подкуривать не стал. Снова прищурился на Енисей:
— От семьи не знаю, кто и остался, отец в первый же год умер где-то на Ангаре, мать вернулась в Березовку, там никого... побиралась, говорят, — Валентин угрюмо тер ладонью борт лодки. — Братья не знаю где, сосед написал, что Василий, старший наш, один приезжал перед самой войной и исчез потом.
Валентин бросил папиросу в воду, посмотрел, как ее подхватило быстрым течением, постучал задумчиво кулаком о колено:
— Ты, прости, Николаич... мне тут не с кем... — Он нахмурился и, тряхнув головой, добавил: — У тебя тоже, видно, беды хватает... но другой и не поймет.
Замолчали, думая о своем. Валентин поднял взгляд на Горчакова:
— У тебя-то отец кто был?
Горчаков очнулся от своих мыслей:
— Текстильщик. Инженер-технолог в Орехово-Зуево у Саввы Морозова и у Прохорова на Трехгорной мануфактуре управляющим... — Он посмотрел на Романова, тот слушал внимательно. — После революции создавал советскую текстильную отрасль.
— Значит, не против революции был?