— Сопровождающий спецпереселенцев уполномоченный Турайкин! Никифор Григорьевич! — сопровождающий уже в третий раз ему представлялся. — Я должен вас предупредить.
Турайкин был невысокий, с небольшим пузцом и гитлеровским бантиком усов. Его бестолковые глаза под кустистыми бровями ничего не выражали, а были просто неприятные отчего-то — по нему не понять было, что он хочет на самом деле. И еще этот потрепанный черный портфель в руках. Турайкин щелкнул портсигаром, угощая:
— О чем предупредить? — Белов смотрел не очень добро, не замечая портсигара.
— Товарищ капитан, спецконтингент не должен знать ни маршрута следования, ни времени в пути, экипаж не должен с ними общаться. Я своим распоряжением запретил им переходить на борт «Полярного», но кухня одна, поэтому они все равно ходят...
Пока он это говорил, Николь легко перебралась на баржу через фальшборт и быстро спустилась в трюм. Турайкин заметил это, застыл, соображая:
— Кто эта девушка?
— Наш повар, — взгляд Белова тяжелел, ему уже хотелось врезать в морду этому Турайкину.
— Запретите ей общаться с ссыльными! Я уже кочегара одного вашего выгнал, он тоже из Литвы! Вы понимаете?
— Да что я должен понимать? Что это за опасные люди и зачем вы их везете с конвоем?
— Я вам не подчиняюсь, но вы должны знать. — Он заговорил тише. — Это особо опасные ссыльные! Все изолированы в 1949-м, родственники «лесных братьев», члены семей! А кто-то и сам по лесам бегал, только доказать не удалось. Их собрали из ссыльных поселков, начиная от Дудинки, и везем подальше. Самых отъявленных! По-хорошему, их надо было сразу в каторжный лагерь!
— Женщины тоже отъявленные?
— И женщины! Вы их еще не видели!
— Там с грудными детьми есть...
— Они сами отказались сдать их в дом ребенка. Здесь все изменники...
Неожиданно из трюма раздалось пение. Кто-то громко и красиво пел романс. Белов с сопровождающим повернулись к распахнутому люку. Матрос Климов тоже перестал работать в корме, распрямился, улыбаясь.
— Это он специально! — у Турайкина ходили желваки на бледном лице. — Я ему запрещал! Что за радость такая?! Сейчас еще оперу запоет...
— А зачем вы их на Сариху везете? — перебил Белов.
— Обустраивать спецпоселение, рыбацкую факторию будут строить.
— Но там уже снег лежит...
— Вы, товарищ капитан, о них не беспокойтесь. Вы их еще не знаете, узнаете, по-другому заговорите! А мне с ними жить! Строить жилье и ловить рыбу — у нас план! И дисциплина мне сейчас нужна, потом поздно будет!
В трюме раздались аплодисменты. Потом тот же голос запел снова. Турайкин решительно направился на вверенную ему баржу. Все это было бы похоже на глупую комедию, а Турайкин на плохого клоуна, если бы не живые люди, сидящие в грязном трюме.
Ночью Николь рассказывала Белову об аресте Нины Степановны. Раздевалась, иногда замирала надолго и рассказывала... Кокша, увидев направленный на нее автомат бойца, ничему не удивилась, вытерла руки о фартук и подставила под наручники.
— Она ничего не сказала? — спросил Сан Саныч.
— Нет, сунула хлеб в вещмешок и пошла. — Николь спустила один чулок и замерла. — Не взглянула ни на кого, даже со мной не попрощалась! Я думала, мы с ней подруги... — Николь юркнула к стенке и прижалась к Сан Санычу. От нее пахло посудой, которую она только что мыла.
— На кухне справляешься?
— Справляюсь, ребята теперь кубрик сами убирают, Егор сегодня картошку чистил... — Она помолчала. — У ссыльных продукты заканчиваются, выдали на месяц, а пока ждали нашего буксира, почти все съели. И не мылись две недели! Этот Никифор Григорьевич такая скотина, командует все время, а ничего не делает! Такой важняк! Ходит со своим дурацким портфелем или руки за спиной. Насмотрелся в лагере! Он же сам сидел недавно, а специками их зовет... дурак, и все! Я ему сковородой по башке дам, он все время на кухню лезет.
— А кто у них поет?
— Герберт, он инженер, такой славный... — Николь захихикала.
— Ты что?
— Я спускаюсь сегодня, а Герберт давит вшей и тихо поет «Я встретил вас...». Знаешь, такой красивый романс на стихи Пушкина. Щелкает вшами в портках и поет!
Сан Саныч улыбался на слово «важняк», вообще на то, что она, такая тонкая и нежная, так хорошо изъясняется по-русски, столько всего знает и ловко вставляет лагерные словечки, а то и мат... Он улыбался и засыпал, день получился тяжелый, через четыре часа надо было вставать на вахту. Степановна, которая еще вчера была просто хорошей поварихой, которую все любили, сейчас летела куда-то по этапу. Он все время о ней думал, вспоминал, и ему становилось понятно, почему команда звала ее «мама».
Уже на другой день начались хорошие охотничьи места, несколько раз видели оленей, и в тундре, и переплывающих, но Белов не останавливался, арест кокши отбил всякое настроение, да и в трюме баржи было холодно и время от времени плакал ребенок — грудных было двое. Сан Саныч поторапливался, насколько позволяла погода.