Тормозил движение Турайкин. Вообще вел себя странно — сначала сутки продержал всех в Казанцево и Карауле, потом двое суток в Воронцово. Уходил, глупо помахивая портфелем, приводил коменданта, объяснял что-то, показывая на баржу. Ссыльных на берег не выпускал, выставлял караульного, и люди бродили по палубе, с тоской посматривая на поселок.
В Воронцово — они стояли вторые сутки, дело шло к вечеру — Белов не выдержал и отправился его искать. Нашел в жарко натопленной избе председателя колхоза. Турайкин, отирая пот, пил чай. Самогонка и закуска стояли на столе. Сан Саныч вскипел, а сопровождающий как ни в чем не бывало оделся, взял приготовленную для него копченую рыбу и вышел вслед за Беловым.
— Куда торопитесь, Александр Александрович, все равно ждать ответа. Связь будет, — он посмотрел на часы, — через сорок минут. Я действую по инструкциям, выданным мне в управлении госбезопасности Дудинки, у меня специков семьдесят человек! Ответственность! — Турайкин был благодушен, от него крепко пахло сивухой.
— В трюме, где сидят ваши ссыльные, очень холодно, Никифор Григорьевич! Там половина больные уже! Мы чего здесь ждем?
— Зря вы так, товарищ капитан, я с Дудинкой связываюсь по рации! Они там все понимают, но пока решить не могут!
— Да что решить?
— Этого не могу вам сказать!
— Я вам предлагал, оставайтесь, решайте, мы их отвезем, пусть жилье строят, рыбачат, они уже третий день на пустой баланде сидят. А вы потом с попутным транспортом... Вы что, специально их голодом морите?
— Сами виноваты, у них американская тушенка была и молоко сухое! На целый месяц! А штаны видели на них?! На некоторых! Тоже американские! Вот как их государство обеспечивает, а они все сожрали и теперь голодают! Ничего, у нас вся страна голодала, пока они там под немцами гранманже кушали, пусть и они теперь...
В комендатуре он, видно, тоже здорово надоел, никакого ответа на его радиограмму не пришло, комендант поднялся и попросил их выйти:
— Закрывается комендатура. До утра. Извините, товарищ Белов...
— Ну ничего, завтра так завтра, мне из Дудинки ответ обязательно нужен! — Турайкин как будто рад был, что дело опять откладывается. — Охрану-то не усилите мне, товарищ комендант? Ночь на дворе, а они особо опасные!
Комендант закрыл дверь на замок и ушел, кивнув Белову. Они с Турайкиным пошли на судно. По дороге Сан Саныч вдруг остановился:
— Мы сейчас уходим!
— Никак нельзя... — начал было Турайкин.
— Тогда создаю комиссию и составляю акт, — перебил Белов. — Зафиксируем, что вы пьяный в рабочее время! А людей голодом морите!
Турайкин, видно, не ожидал ничего такого, шел некоторое время молча.
— Хорошо, но если придет положительный ответ, под суд пойдете вы!
— Какой ответ? — не понимал Белов.
— Государственная тайна!
Последним населенным пунктом была Сопочная карга, до нее оставалось тридцать пять километров. Покачивало изрядно, и шли совсем медленно. Стемнело. Певец Герберт выбрался на пустую палубу, встал за ящиками, слушая сложные звуки шумящей вдоль борта ночной воды. На небе было немного звезд, он задрал голову и нечаянно попал рукой в... муку. Рядом с ним стоял раскрытый куль муки. Герберт замер, соображая, почему он раскрыт, даже в ночи был виден манящий белый цвет. Герберт еще немного подумал и стал быстро наполнять карман. Когда тот тяжело разбух, певец, воровато оглядевшись, на трясущихся ногах направился в сторону трюма. Уже представлял, как заварят болтушку... И тут через фальшборт «Полярного» перескочил Турайкин. Радостно похлопал Герберта по торчащему карману, ткнул пальцем в штанину, обсыпанную мукой:
— А ну-ка следуй за мной! — он потащил его вниз.
В трюме, при свете коптилки и свидетельстве его притихших обитателей, по всей форме был составлен протокол о краже государственного имущества. Пока Никифор Григорьевич писал, он вволю поиздевался, объясняя всем, сколько за это «светит» и где Герберт будет отбывать... Никифор Григорьевич хорошо знал окрестные лагеря.
— Пять лет, минимум... — шептал кто-то в темноте.
— Отец у тебя где работал? — закончил писать Турайкин.
— Преподавал историю в институте, он профессор! Гражданин Турайкин, простите меня, я нечаянно... сам не знаю, как получилось. Мне очень стыдно! Честное слово! Разрешите, я отдам муку и... я больше не буду петь... — просил Герберт.
— Он очень голодный! — послышались голоса из темноты. — Он никогда не был вором! Зачем вы пишете?!
— Разговоры! Конвой сейчас вызову! Факт кражи государственного имущества налицо?! Налицо! А остальное он к борту волок, выбросить хотел! Он знал, что у нас муки мало! За мной проследуй! — и Турайкин полез на палубу.
— Политику шьет, — зашептались, — 58-ю могут впаять, пункт 14, контрреволюционный саботаж. Это не пять, а все пятнадцать!
Турайкин привел несчастного Герберта в каюту комсостава. Белов, Фролыч и Грач ужинали, подняли головы на стук.
— Попрошу быть свидетелями, товарищи, смотрите и слушайте! Перед вами сынок прокурора, продажного слуги латвийской буржуазии, — с места в карьер начал Турайкин, демонстрируя карман с мукой.