Лейтенант Габуния был в отъезде, и Белов в поселок не поплыл, весь день просидел в каюте, оформляя бумаги. Написал приказ на новую повариху, наряды на работы закрыл. Почти вся команда была на берегу, только к вечеру начали собираться. Кочегары вернулись вместе с Фролычем и Климовым, перепачканные, но возбужденные и довольные.
— Камень на могилу нашли на берегу, — рассказывал, раздеваясь, старпом, — притащили его трактором, а дальше — как? Кладбище! Трактору не повернуться, давай вагами его, на катках... часа два мудохались, полпоселка собралось! Но поставили хорошо... Хороший памятник вышел... Гюнтер обещал таблички с именами навеки вмуровать, чтоб ни одна сволочь не выдрала.
Старпом, с полотенцем на бедрах, заглянул к Белову, одна ладонь содрана до крови. Морщась, лизнул:
— Я, Саня, этот камень ворочал и так хорошо думал про наших кочегаров — таблички заказали в мастерских, добрались в эту даль... Мы, русские, не стали бы ничего, рукой бы махнули — случилось и случилось, чего теперь? Так ведь? Ты у матери на кладбище когда был?
— Года два...
— Вот и я такой же. Дед — три года как помер... А он меня с пеленок растил, люблю я его.
С последней шлюпкой с берега явилась Николь. Задумчивая, невеселая... Поплакала, видел Сан Саныч по глазам. Стала кормить команду. Белов поел и ушел с Померанцевым в радиорубку.
Снег прекратился, холодало, в небе заиграло первое в этом году северное сияние — зелено было на горизонте, переливалось едва заметно, повыше, почти над головами висели длинные живые сосульки зеленых же сполохов. Николь курила на палубе в длинной беловской шинели и его же ушанке. На сияние не смотрела, глядела в черную ночную воду Енисея, медленно движущуюся мимо. Или слушала ее, зимнюю уже, мерзлую, ничего не видно было в темноте.
Когда Сан Саныч вернулся в каюту, она что-то читала, сидя на кровати, запахнула кофтой.
— Что ты? — удивился.
— Это так... Что, как погода?
— Морозы сильные идут... — Белов сел рядом, обнял, улыбаясь. — Секреты от меня?
— Это не мое, — Николь нехотя показала записную книжицу в кожаном переплете. — Моя подруга писала... Она здесь похоронена.
Николь сидела прямо и прямо же глядела на Сан Саныча, словно он тоже был виноват в смерти ее подруги.
— Ее звали Мария... Этот дневник она писала мне, он очень короткий, — Николь видела, что Сан Саныч не понимает. Положила обе ладошки на колени. — Мы жили с ней здесь с сорок третьего по сорок пятый. Когда пришла победа, все ждали, что нас освободят... В сорок шестом она убежала. Просто села на баржу и поплыла в Дудинку, там устроилась посудомойщицей на пароход до Красноярска. У нее не было ни денег, ни документов, но она была очень милая, люди ей помогали, и она добралась до Риги. Дома она пробыла два месяца, ее арестовали и отправили обратно. Не как ссыльную, но по этапу, как заключенную. Из-за навигации везли очень долго, только в июле сорок седьмого она снова была здесь. Такая невероятная история.
— Почему невероятная?
— Ну как же? Без документов, без денег... Да и посадить должны были за побег, а ее просто обратно привезли.
Она замолчала, слезы набухли в глазах, но лицо было спокойно. Внимательно смотрела на Сан Саныча. Вдруг решительно положила дневничок перед Беловым:
— Это был самый близкий мне человек... Дай папиросу.
— Ты мне обещала...
— Дай, пожалуйста!
Николь надела телогрейку и вышла. Сан Саныч посмотрел на часы — его вахта начиналась в четыре утра — открыл дневничок с ровным девчачьим почерком: