— Особый отдел ввел запрет на твое посещение Ермаково... Ты у них неблагонадежным числишься, Сан Саныч, я к Кузьмичеву ходил, еле отбился. Не дразни их, потерпи до конца навигации.
Сан Саныч окончательно протрезвел и мрачно смотрел на пожелтевшие водяные лопухи. Из его рук уплывала последняя надежда.
— С девушкой твоей надо чего-нибудь придумать... не встречайся пока. Степанов, начальник Ярцевской пристани, заявление в загс подал на ссыльной немке жениться, так ее в другое место перевели, а от нас потребовали, чтобы его уволили — должность повышенной ответственности! Мужик с фронта еле живой вернулся, она его выходила... — Макаров отмахнулся от наседающей мошки: — Надо терпеть, Сан Саныч, больше ничего не скажу! На что Мецайк заслуженный, каких просто больше нет, а два ареста пережил! Как не расстреляли?!
Очередной рейс был обычным, в Енисейский залив с рыбаками. После напряженной интересной работы казался скучным, да и настроение у капитана Белова было на нуле. Это и вся команда чувствовала. Место поварихи, по общему молчаливому уговору, так и пустовало в ожидании Николь. Ее временно замещал матрос Климов. Готовил он грубовато, но по-крестьянски сытно, и никто не жаловался. По два дня ели одну и ту же кашу.
Пришли в Дорофеевский. Было первое сентября, погода стояла теплая, залив тихо спал, посапывая у берега пологой волной. Сан Саныч в поселок не поплыл, Вано Габуния опять был в отъезде, а перед подружками Николь почему-то было стыдно, не хотелось ни с кем встречаться.
На буксире народу осталось совсем мало и было тихо. Белов сидел на корме с папиросой. Тундра вокруг пожелтела и покраснела с первыми морозами, над поселком высилось бескрайнее, по-осеннему синее небо с нежаркой уже точкой вечного светила. На берегу было безлюдно, даже чайки летали медленно и лениво. Вода негромко хлюпала о борт.
Сан Саныч представлял, как они с Николь могли бы жить здесь долгими полярными зимами, работал бы рыбаком, детей растили бы... Мысли эти, вызванные тишиной и окружающей благостью, были даже не мыслями, но просто привычной его тоской о любимой. О Клер же он часто просто забывал, а когда вспоминал, на ум почему-то приходили дети Горчакова, и ему начинало казаться, что и свою дочь он может никогда больше не увидеть.
Достал последнее письмо Николь, он знал его наизусть, бежал глазами, ее настроение было таким же:
«...Я не верю, что мы увидимся, каждый день жду чего-то, какого-то события, которое нас окончательно разлучит... Какая-то бездушная сила разделяет нас...»
Вся первая часть письма была нервная, одни эмоции. Клер уже ползала, молока было полно, соседка за ними шпионила — все это было и в предыдущих письмах. Сан Саныч перевернул листок: