— Всё против этой поездки, — заговорила она спокойнее. — Лучше было бы дождаться следующего лета, начала навигации, тогда мы успели бы вернуться. Если поедем сейчас, то, скорее всего, потеряем нашу комнату. Я говорю с вами, потому что не могу оценить риск, я так много думала, что уже не понимаю, в чем он. Иногда мне кажется, что его совсем нет. — Ася задумалась, сбилась с мысли, посмотрела растерянно на детей. — Там будет трудно, это правда, но здесь тоже нелегко...
— Мам, мы понимаем, мы с Севой обсуждали это... — начал Коля, но Ася перебила.
— Прости, я не досказала... результат может оказаться совсем не таким, как я себе воображаю. Совсем не таким, понимаете, письмо санитара было отправлено девять месяцев назад, а на другие письма он не ответил... — Она запнулась, но взяла себя в руки и посмотрела на детей с решимостью. — Мы семья, у нас есть отец, он жив... Над нашей любовью, над любовью людей друг к другу, надругались, и все потеряло смысл. Мы можем это изменить. Это очень трудно, но можно.
Они долго молчали.
— С этим нельзя мириться, ты уже большой, Коля, если со мной что-то случится, вы сможете и без меня. Сева у нас умный и взрослый, — Ася взяла младшего за руку. — Иногда мне кажется, ты старше меня. Ну, скажи что-нибудь!
— Мы должны поехать. — Сева смотрел строго и спокойно. Он встал и обнял мать за шею. — Там наш отец.
— Да-да, — поддержала Ася. — А ты, Коля, тебе жалко расставаться с товарищами?
— Жалко, но... может, правда, весной? У нас же много вещей...
— Вещей? Почему много?
— Зимние, летние... еще одеяла, наверное, у нас же нет денег! Мы с Севой представляли, что мы едем... мам, это будет трудно. Сева составил список вещей и книг, которые надо взять. — Коля улыбнулся и тоже пересел к матери. — У нас нет столько чемоданов...
— Почему? Когда вы все это успели?
— Мам, ты с нами еще в прошлом году об этом говорила.
— Да? Может быть... Несколько раз я могла уехать к нему и ни разу этого не сделала, — Ася говорила медленно, словно вспоминала несостоявшиеся поездки. — Все время ждала каких-то лучших условий, обстоятельств. А они становились только хуже.
Начались сборы. Соседям Ася сказала, что завербовалась на комсомольскую стройку на Дальний Восток, то же наврала и домоуправу, рассчитывая сохранить комнату, но тот потребовал документального подтверждения, можно было и не врать. В ее жизни появилась цель и наступила неожиданная легкость, которой не было давно. Она понимала, что эта легкость держится на самообмане, но это ее уже не смущало. Какие-то вещи Лиза Воронцова перевезла в двух узлах в костюмерную Вахтанговского театра, что-то из вещей Натальи Алексеевны удалось продать, что-то отдала соседям. Лиза раздобыла денег, должно было хватить на поезд, на пароход и немного на первое время.
Каждый вечер перечитывали письмо Шуры Белозерцева, представляли, как сходят на пристани «Ермаково» и селятся в недорогую гостиницу. Потом Ася находила работу. При удачном раскладе могли выдать и подъемные, а они были немалые. Но и в самом плохом случае, улыбалась Ася, голоднее, чем здесь, не будет.
Девять дней по Наталье Алексеевне пришлись на восемнадцатое сентября, а уже двадцать первого Ася, Коля и Сева садились в поезд Москва — Хабаровск.
В начале сентября в Ермаково прибыла бригада Красноярского института эпидемиологии и микробиологии. Обследовали лазареты ближайших лагпунктов, везде был выявлен гепатит «А», который, собственно, и искали, и после нескольких дней препирательств с лагерным начальством Строительства-503 решили проверить все лагпункты вдоль трассы железной дороги. Горчаков, как фельдшер, снова попал в командировку на Турухан. Река была единственной летней дорогой.
Маломощный катерок тянул за собой небольшую металлическую баржу. На ее палубе в бревенчатой избушке шкипера была оборудована передвижная бактериологическая лаборатория. Командовал ею эпидемиолог из Красноярска, студент мединститута Артем. Помогать ему — работать в лагерях и брать анализы — должны были Горчаков и медицинская сестра Фрося Сосновская. Фрося освободилась совсем недавно, а до этого, так же как Георгий Николаевич, работала медсестрой Центральной норильской больницы.
Ссыльно-лагерная судьба Фроси Сосновской была богата, не меньше, чем у Горчакова.
Началась она в 1941 году, когда ее выслали из Бессарабии в низовья Оби. Условия труда и жизни были невыносимые, характер у девушки строптивый, она сбежала и пешком, по зимней тайге и болотам прошла полторы тысячи километров до Новосибирска.