На следующий день его неожиданно вызвали в Красноярск, и Сан Саныч, после ночи раздумий, решил ехать. В Туруханск шел попутный катер. Николь тоже не спала, слушала его соображения, согласно кивала и прижималась к нему. Подгладила парадную форму, собрала еды в дорогу. Перекрестила православным крестом, потом еще раз, крестом наоборот. Католическим.
— Ну ладно, — шутливо нахмурился Сан Саныч. — Береги Катьку, и каждый день телеграммы чтобы давала! Каждый день! Я, как освобожусь, сразу обратно.
Она проводила его до пристани. По реке вовсю шла шуга, Николь тревожно смотрела на Енисей и была права, катер еле дотянул до Туруханска — на плесах уже вставал лед.
На другой день к вечеру он был в Красноярске, а утром в кабинете у Макарова.
— Здравия желаю, Иван Михалыч!
— Здорово! — Макаров крепко пожал его руку, посмотрел выразительно и приложил указательный палец к губам. — Я рад, что ты забрал свое заявление! — Он опять выразительно посмотрел. — Садись, серьезный разговор есть!
Они сели за большой стол.
— В Москве очень оценили твои эксперименты по методу толкания. Проверили на практике. В масштабах государства — колоссальный экономический эффект. Метод вводят в других пароходствах и теперь собирают совещание. Министерство потребовало отправить тебя к ним в командировку, подготовь чертежи, расчеты, будешь докладывать. Завтра и вылетай, документы на твое награждение вот-вот должны быть подписаны, так что можешь дважды орденоносцем вернуться. Вопросы есть?
Макаров был привычно собран, но непривычно сух и напряжен, и по этому напряжению Белов понял, что его вопрос никак еще не решен. Они вышли в приемную, где ожидало несколько человек. Все поднялись.
— Здравствуйте! — Макаров каждому подал руку. — Одну минуту... Ольга Семеновна, — обратился к секретарше — Макаров бросал курить, — дайте, пожалуйста, одну папиросу.
Они вышли в коридор к большому окну. Макаров закурил и заговорил негромко голосом прежнего Ивана Михайловича:
— Пока удалось отбить тебя, сынок, у них на тебя зуб серьезный... а может, и на меня, — он затянулся с удовольствием. — Уезжай скорее, поработай в министерстве, там у меня товарищ — замминистра, он поможет. — Он заговорил совсем тихо: — Дела на тебя пока нет, так что езжай спокойно.
Белов с удивлением поднял глаза.
— Из надежных источников информация... — Макаров затянулся и погасил папиросу в пепельницу. — Чем дольше в Москве просидишь, тем лучше, поезжай с Богом! На меня без нужды не выходи, телефон слушают, я сам все буду знать... — он думал о чем-то, поглядывая на Белова, подошел совсем близко: — Летом был отстранен и арестован Абакумов[135], в августе министром назначен Игнатьев. Сейчас идет массовая чистка, берут руководящих работников МГБ, арестованы три заместителя Абакумова... вскрыты очень серьезные нарушения. Может, доберутся и до наших... Поэтому лучше подождать! — Иван Михалыч подал руку и направился в приемную.
Белов получил в бухгалтерии командировочные, пошел на почту и половину денег отправил Николь. Дал телеграмму:
«Лечу Москву командировку. Все хорошо. Возможна награда. Целую вас! Саша».
Хотел было сесть в ресторан, но передумал и, хоть было поздно, поехал к матери на кладбище. В сумерках добрался, едва нашел могилу. Она была прибрана. Совсем простенькая оградка с небольшим кустом рябины в углу, металлическая тумба памятника с фотографией. Кто-то из родственников... мамина сестра тетя Нина, наверное, ходит.
Сан Саныч задумался о матери, было у него когда-то какое-то детство, голодное, как и у всех, но он вспоминал о нем хорошо. Отец их бросил, и вместо него был дед. Потом началась война, речной техникум, с тринадцати лет на судах. С тех пор он от матери и отстал, не виделись толком — зимой учился на военном положении — их не отпускали в увольнительные, летом на реке. Посылал деньги, открытки к праздникам, продуктами иногда помогал, рыбу привозил, а она работала в своем колхозе. К сорок седьмому все разъехались, и она осталась одна. С фотографии на Белова смотрели спокойные мудрые глаза... Вспомнились ее руки, большие мужские руки, гладящие его голову, она вообще была крупная женщина. Не терпела вранья, вспоминал Сан Саныч, в их доме никогда не было лжи.