Валентин впервые слышал его голос.
— Вот и я не выдал, что же ты так? Анна тебя боится, и сам ты... зачем на обрыв встал?! За этим тебя выхаживали? Придет время, твой отец мне спасибо скажет.
— Моего отца нет, деда тоже нет... Лучше бы меня убили! — мальчишка говорил с сильным акцентом и яростью, но ярость назначалась не Валентину.
— Не убили, значит, ваш Аллах того не пожелал... — Валентин похлопал себя по карманам, но папирос не было. — Я в лагере с одним мусульманином сидел, ели с ним вместе, спали рядом. По-лагерному это значит друг. Крепкий был мужчина. Так же вот, как ты, портянку свою чистую постелет и молится за бараком, за тем же бараком и православные наши стояли. Если хочешь, молись, тут тебе никто ничего не скажет.
Валентин помолчал, опять пощупал карман, где не было папирос:
— А захочешь помогать — помогай! Я лося таскал, про тебя думал, вдвоем-то мы быстрее бы его приперли. На охоту никогда не ходил?
Постепенно Азиз перестал дичиться, иногда и улыбался, но чаще был просто спокоен. Помогал Валентину охотно, старательно, в дом без нужды не заходил, на Анну и ребятишек смотрел как-то особенно, будто они напоминали о чем-то горестном. О себе не рассказывал, да Романов и не спрашивал.
Белова вызвали в райком. Предписывалось явиться с попутным судном — «Климент Ворошилов» утром уходил в Игарку. Это уже было совсем серьезно, и Белов полдня слонялся по Ермакову, придумывал себе дела, шел куда-то, но потом возвращался, ничего не сделав. Он был уверен, что в Игарке его арестуют. Не мог смотреть в глаза Николь.
Уже стемнело, когда он, нагруженный покупками, пришел в их брезентовое жилье. Перед входом попытался сделать спокойное лицо, но чувствовал, как внутри все трясется. Звонкий писклявый Катькин смех был слышен, закатывалась на всю огромную палатку. И от этого чудесного детского смеха, от чего людям всегда становится лучше, Сан Санычу стало совсем тяжко. Хмурый, еле шел темным коридорчиком, отодвинул брезентовый полог... сердце застучало от неожиданной радости — в их комнатенке сидел Горчаков, которого он не видел целую вечность. С Катькой на коленях, осторожно щекотал и слегка подбрасывал. Видно было, не умеет лагерный фельдшер обращаться с малышами. Катька ликовала. Белов тоже улыбался.
— Саша, ты где ходишь, мы заждались! — весело набросилась Николь. — Георгию Николаевичу уходить уже надо! Ты хлеба купил?
В авоськах Сан Саныча чего только не было, а про хлеб забыл. Обнялись с Горчаковым. Георгий Николаевич был сильно загоревшим и как будто помолодел. От коньяка и еды отказался, а вскоре и поднялся, ему надо было в больницу на операцию. Белов пошел проводить и все рассказал — про то, что самовольно оставил судно, что не увольняют, про партсобрания... Горчаков некоторое время шел молча, потом остановился:
— Надо вам где-то пересидеть это дело!
— Не получится, завтра утром увозят в Игарку.
— Можно лечь в больницу... — Горчаков напряженно соображал. — Поговорю сейчас с Богдановым.
— Да зачем все это? — Белов поморщился и недовольно отвернулся. — Я уже устал... поеду.
— Положим вас на пару недель... — Горчаков взял его за плечо. — Они, конечно, могут и с больничной койки взять, но сюда еще надо добраться. Навигация вот-вот кончится, дорог месяца полтора не будет, этот ваш Квасов может в отпуск улететь, да что угодно... Так и надо сделать...
Сан Саныч стоял, растерянно его слушая, по лицу было видно, не нравится ему все это:
— Вы, Георгий Николаевич, как преступника меня прячете, а я ничего не сделал.
— Я знаю, Сан Саныч. И Квасов это знает...
— Не хочу прятаться! Никогда так не делал!
— Боюсь, придется! — довольно жестко перебил Горчаков. — У вас жена и дочь. Если вас арестуют, Николь может пойти по вашему делу...
Белов застыл несогласно, но Горчаков заговорил быстро и требовательно:
— Надо лечь с аппендицитом, Богданов, в конце концов, может вам шов сделать, и все будет правдоподобно. Не бойтесь...
— Я не боюсь...
— Вам нужно выиграть время, — не слушал его Горчаков, — вы же говорили с Макаровым?
— Говорил, он мне верит и обещал помочь.
— Если он молчит после всех этих партсобраний, то у него не очень получается.
На следующий день вместо того, чтобы садиться на пароход в Игарку, Белов лежал в палате на восемь человек, в самом мрачном расположении духа. В комнате все были послеоперационные, по-настоящему больные, он же был здоров и страдал от нехорошего вранья, в котором участвовал. И даже представлял себе, что чекисты кладут его на настоящую операцию и обнаруживают, что аппендицит у него на месте. Но когда его мысли забредали в Игарский райком партии, ему становилось страшно и тоскливо до удушья, и он начинал трусливо радоваться, что есть законные основания не ехать. Почему-то этого райкома он боялся больше, чем Квасова.