Николай Михайлович отказался от еды, они укутали Катю, усадили ее в санки и пошли гулять. Померанцев был необычно бодрый, теребил Николь и все время улыбался. В конце концов, она тоже предалась его настроению. Рассказывали друг другу, что знали о Сан Саныче. Оказалось, кроме него арестовали еще Фролыча и Егора, но Егора отпустили.
На главной улице убирала снег бригада зэков, тракторишко с ними пыхтел, по самую кабину зарываясь в высокие сугробы. Людей по случаю наступающего праздника гуляло много, из репродукторов гремела народная плясовая музыка. Мужики готовились к встрече Нового года, выпивали, закусывали блинами с икрой и медом. На Енисее на расчищенном пятачке возле пассажирской пристани ребятишки и взрослые катались на коньках. Компании гуляли. Сразу в нескольких местах, перебивая друг друга, играли гармошки, частушки сыпались. Им притопывали и прихлопывали.
— Веселый, видно, будет тысяча девятьсот пятьдесят второй! — невесело произнес Николай Михайлович, глядя за Енисей в туманные от мороза таежные дали.
— Почему? — не поняла Николь.
Он все смотрел за реку. Повернулся, грустно улыбаясь:
— Пошутил я, про Москву подумал, красивый был город. Там теперь тоже праздник.
— Почему был?
— Там теперь все портретами начальников завешано... и не увидишь ничего! Я почти не смеюсь! Вот когда мы с вами, с Катей и Сан Санычем окажемся в Москве, я вам экскурсию закачу на целый день! Даже на три дня. Портреты уберут, и она снова станет красивой! Я сам питерский, а Москва мне всегда очень нравилась. Больше Парижа, кстати!
— Вы бывали в Париже?! — Николь недоверчиво смотрела на беззубого ссыльного.
— Так точно! И не раз, живал на Монпарнасе, представьте себе! — он улыбнулся.
— Учились там?
— Нет, по работе, последний раз с группой инженеров оборудование получали для завода.
— Вам не понравился Париж?
— Очень понравился, почему же?
— Хм, странно, я недавно тоже вспоминала Париж...
Николь задумчиво любовалась катающимися на коньках. Низкое зимнее солнце, толком не поднявшись над горизонтом, уже начинало садиться, заливало снега и людей золотистым вечерним светом.
— И блестки сыплются от мороза... Такого в Париже нет. — Она говорила спокойно и грустно, видно было, думает о чем-то другом. — Хорошо ведь, когда и Париж есть, и такой вот прекрасный Енисей.
— Хорошо, — согласился Николай Михайлович, доставая папиросы.
Они шли некоторое время молча.
— Прошлый Новый год мы с Сан Санычем встречали, я была с животом... В палатке... Это был лучший Новый год в моей жизни! — Она вздохнула, присела и проверила Катю.
Померанцев молча курил, взял ее за локоть:
— Не отчаивайся, Николь, всякое бывает, могут и выпустить...
— Я не отчаиваюсь, у нас было настоящее счастье! Еще и Катя получилась!
Санки с Катей морозно скрипели полозьями по снегу. Знакомые кивали Николь, поздравляли с Новым годом и новым счастьем.
Дома варили уху из головы и хвоста нельмы, Николай Михайлович засучил рукава и не давал Николь ничего делать — подсолил жирные брюшки, запекал в печке картошку. Между делом починил электроплитку. Они разговаривали и разговаривали. Будто целый год молчали до этого. За окошком вовсю уже чернела ранняя полярная ночь.
Когда сели за стол, Померанцев пошел в сени за строганиной, а вернулся с Горчаковым. Тот вошел большой, в черном овчинном полушубке, в снегу и инее. Устало и виновато осматривался. Николь кинулась к нему:
— Георгий Николаевич, я думала, вас тоже арестовали! Где вы были?
— Здравствуй, Николь... — Горчаков обнял ее и начал раздеваться.
— Не раздевайся, Георгий Николаевич, пойдем покурим! — Померанцев влезал в валенки.
Они вышли. В кривобоких, засыпанных снегом домишках Бакланихи светились окна, много где пели, а где-то и отплясывали, сотрясая избушки. Прикурили. Редкие снежинки падали в свете фонарей и окон.
— Ты про Сан Саныча знаешь? — спросил Померанцев.
— Час назад узнал... А ты давно здесь?
— С утра, — ухмыльнулся Померанцев, — мы с ребятами, как узнали, решили, надо ехать к ней. Ребята деньжат собрали...
— Кто же теперь там?
— Кочегары да Климов... А ты, значит, давно у нее не был?
— Давно. В Дудинку летал с Богдановым на операции, потом особист пропуска лишил. Из лагеря не выходил.
— Нас всех допрашивали, «Полярный» наизнанку вывернули. Капитанов, летчиков, с кем Сан Саныч дружил, всех вызывают... Целую бригаду из Красноярска пригнали.
Горчаков молчал, думая о чем-то, затянулся папиросой и заговорил неторопливо:
— Я сейчас на вскрытии был. Опер первого лагеря, старший лейтенант Иванов... — Горчаков опять замолчал. — Под расстрел меня подвести обещал... и вот простыню снимаю, а это он лежит. Голый. Молодой, крепкий... и покойник. Даже жалко стало. Он честный был...
— Хуже нет таких честных... И кто его?
— Урки на центральную электростанцию заманили и паром сварили из шланга. Так изуродовали, что и лица не узнать. Кожа вся полопалась... Белобрысый был, неглупый, книжки по философии пытался читать... Ни жены, ни детей! Ищейка всю жизнь, да и смелый, полез на эту электростанцию, один...