— Я давно тебе хотел сказать, да не знаю, как... Не для моих это мозгов... но только если бы моя первая жена Тоня не погибла, ни Васьки, ни Петьки, ни Руськи не было бы... а они есть. Как это все? — он замолчал надолго. — Жизнь не разгадаешь, наше дело — терпеть и стараться... живых беречь, Ася. Твоему Георгию в жизни досталось — на десятерых хватит. Приехала ты сюда, и слов нету! Шапку снять и поклониться! Да только тут еще суметь надо. Тут у тебя самое трудное. Георгий с виду нормальный, а ведь он — зэк! — Валентин нахмурился, собираясь с мыслями. Поднял на Асю виноватый взгляд. — Не мастак я говорить, но зэк — это грубая скотина, Ася. Мелкая, нервная. Зэк очень тяжело живет! Все время под палкой да под кумом — он у тебя почти двадцать лет по лагерям. Как он с тобой будет, не знаю...
— Валя, если у него есть женщина, ты мне прямо скажи...
Романов помолчал, соображая.
— Не похож он на таких, кто лагерных жен заводит, но... кто его знает? Там, в лагере, никакой жизни, а баба — это все-таки... Может и есть кто, не знаю. Но тебя он не обидит. Не такой! — Валя помолчал, глянул на Асю. — Ты не про него думай, тут офицеров холостых полно, обязательно полезут к тебе...
— Я как-то все эти годы жила.
— На воле — одно, тут — все другое, Ася!
Сан Саныч стоял у зеркала и смотрел на высокого худого человека, похожего на капитана Белова. Это был совсем другой человек. Он тоже внимательно изучал Сан Саныча. Оба пытались понять, что изменилось, и оба понимали, что изменилось все. В зеркале был угрюмый бритый мужик с худым лицом и худыми руками. Одна, левая, так и осталась инвалидкой, что-то в ней было не так... Сан Саныч сжал мосластый разбитый кулак и отвернулся недовольно. Безвольный беззубый зэк. Фраер, штымп, мужик... олень самый настоящий, — вспоминались имена, которыми его называли урки. Истопник, снегочист, кирка-лопата, кривой лом — специалист по мерзлым грунтам. Три пересылки, два лагеря. Бывший речник, бывший капитан, бывший орденоносец, бывший мужчина, любивший жену и дочку.
Лагерный голод не отпускал, Сан Саныч не отказывался ни от какой еды, что носила повариха. Ел и спал.
В начале июня Белова вызвал сержант Фунтиков и объявил, что он идет на этап по индивидуальному наряду. До Игарки везли на тракторных санях, там поменяли спецодежду на новую и самолетом привезли в Красноярск. Был пересуд, Сан Саныч ждал переквалификации на 58-ю и большого срока, но ему не меняли статью, срок снизили до двух лет и освободили в зале суда. На выходе его ждал водитель Макарова, и вот он второй день уже жил на катере начальника пароходства. Отъедался. Не было ни одежды, ни денег, чтобы выйти в город. Не было и желания — за эти семь месяцев в нем что-то произошло, он чувствовал, что побаивается воли.
Вместо паспорта в кармане лежала справка от Строительства-503 МВД СССР.
«Выдана гражданину Белову А. А., уроженцу..., русскому, осужденному народным судом Ленинского района города Красноярска по статьям 56-30 УК РСФСР к лишению свободы на два года, в том, что он отбывал наказание в местах заключения МВД по 10 июня 1952 года. Освобожден по выписке от 13 июня с применением-отработкой неотбытого срока наказания на предприятиях речного транспорта МВД СССР...»
Его освобождали от наказания «в связи с изменением обстановки». По этой справке он должен был еще полтора года отработать на «Полярном». Прилагалась и целая инструкция, определяющая размеры его свободы. «Ночевать только на буксире; не выезжать за пределы Игарского района; не посещать места проведения массовых и иных мероприятий и не участвовать в них; не изменять место пребывания и место работы без согласия надзорных органов...»
В случае нарушения любого из пунктов два года отработки превращались в четыре года лагеря.
Макаров появился поздно вечером. Обнял. Впервые в жизни крепко прижал к себе Сан Саныча, погладил по исхудавшей спине. Рассматривал, словно не узнавал. Повариха накрывала в столовой на верхней палубе, слышны были запахи и как она беззлобно ругается на матроса. Катер, медленно маневрируя, выходил из затона в Енисей. Ночной город переливался огнями по воде.
— Ну пойдем, капитан, пойдем выпьем. Все у тебя позади, будем надеяться...
Они уселись напротив друг друга. Столовая была ярко освещена, стол накрыт так, будто тут не двое собирались ужинать. Сан Саныч посмотрел с вопросом, но начальник пароходства уже наливал коньяк. Вдруг остановил руку.
— Я и не спросил, может, тебе водки?
— Все равно, Иван Михайлович, — хмуро усмехнулся Белов, — я давно не пил...
— Ну да, — Макаров поднял рюмку. — С возвращением в ряды товарищей!
Выпили. Закусывали. Макаров тут же сунул в рот папиросу: