Старика звали Ефим, он неторопливо осмотрел ребенка, тот сразу перестал плакать, пощупал температуру и вышел из избы. Вскоре вернулся с травками.
— Что у него, дедушка?
— По-ученому — пузырчатка... — дед залил траву кипятком.
— Это опасно?
— Для малышей все опасно, титькой кормишь?
Николь кивнула.
— Корми, это лучше всего. Молока много?
— Много. Доктор вечером придет, вот таблетки дала.
— Какой доктор? — старик даже не глянул на таблетки.
— Зинаида Марковна...
— А-а, Марковна... Михельсон ее фамилия. Хорошая женщина.
Зинаида Марковна пришла и просидела с трясущейся Николь до самой ночи. Рассказала, как лечить, расспросила о жизни. Матвеевна накормила их молодой, с голубиное яйцо, картошкой, изжаренной в масле. Мальчик, то ли от лекарств и травок, то ли от присутствия доктора, заснул. Ночью он снова проснулся и плакал, надрываясь. Лицо было красным, а губы посинели. Обезумевшая Николь, ежеминутно вглядываясь в личико, ходила с ним на руках. Пыталась кормить, но он не брал грудь, она качала и качала, и даже запела от испуга французскую колыбельную. Она не могла сказать, откуда ее знает, не пела ее Кате, она и теперь не помнила всех слов... Ребенок уже не плакал, но странно сипел, и Николь показалось, что он совсем задыхается. Она заплакала. Матвеевна молча встала за своей перегородкой, оделась:
— За Марковной сходить? Или за батюшкой? — спросила, спокойно повязывая платочек.
— За Марковной! — с испугом взмолилась Николь. — Побыстрее! Пожалуйста!
За окном уже светало. Николь в отчаянии прижимала к себе крохотного мальчика, ходила и ходила с ним по горнице, но вдруг остановилась и заглянула на половину хозяйки. В углу висело несколько больших, темных от старости икон, украшенных бумажными цветами. Она встала на колени, ее лицо было полно необъяснимой решимости:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную! Господи, не допусти, нельзя этого... за что ему такое, посмотри на него, он совсем беспомощный. Ты дал его, ты все можешь, возьми меня... — она бормотала и бормотала, требовательно глядя в тьму иконы с едва различимым ликом. Слезы капали на мальчика, она стирала их сухими губами.
Когда пришла врачиха, Саша спал. Перед этим он сильно вспотел, она страшно испугалась, выбежала на улицу, но он начал успокаиваться, она поменяла пеленки, и он уснул. Матвеевна поставила чайник. Николь с врачихой курили на крыльце. Молчали, Николь всю колотило. Она с отчаянием и ненавистью смотрела куда-то сквозь землю и смахивала злые слезы.
Зинаида Марковна стала каждый день заходить к Саше. Она была ровесницей века, но выглядела намного старше — москвичка, дочь известного врача-педиатра, больше двадцати лет своей жизни провела в Сибири, в ссылке. Чудом миновала тюрьмы и лагеря. Замужем никогда не была, детей не было.
Она лечила Сашу и его мать, у которой был сильный нервный срыв, — Николь ни на шаг не отходила от ребенка, временами у нее вдруг по-старушечьи начинали дрожать руки и накатывала паника — она хватала Сашу и Катю на руки и, как безумная, пыталась с ними спрятаться... Потом долго приходила в себя.
Таблетки помогали плохо, и после очередного приступа Матвеевна позвала деда Ефима. Николь обессиленная лежала на топчане, старик сел рядом, взял ее руку. Николь молчала, он тоже, только гладил ее худую ладонь, увидел бородавки на пальцах, спросил давно ли, бородавки были давно, поднес к глазам. И зашептал что-то, почти касаясь губами ее ладоней, водил пальцем вокруг бородавок и шептал неразборчивое.
Через несколько дней бородавок не стало. Не стало и приступов. Ефим еще приходил, приносил травок к чаю, меду в сотах. С Зинаидой Марковной подолгу сидели вечерами, Николь рассказала ей всю свою жизнь.
Сан Саныч Белов — маленький вскоре поправился.
По поводу Сан Саныча большого врач Михельсон ничего посоветовать не могла.
Николь в третий раз уже отправила письма в Ермаково и Дорофеевский. Ответов на свои прежние послания ни от Али, ни от Марии она не получила. Это было очень странно — почта работала неплохо, и до Ермаково письмо должно было дойти недели за полторы-две... Через день она пошла отмечаться в комендатуру и там, в кабинете хромого коменданта, он как раз, постукивая культей, вышел налить воды в графин, увидела ответ на свои сомнения. На стуле рядом со столом лежали все ее письма. Николь узнала их по красивым конвертам и маркам, которые Сан Саныч привез из Москвы. Письма были перемотаны бечевкой и явно приготовлены к отправке.
— Это мои конверты! — возмутилась Николь, когда комендант вернулся.
— Кого? — он прикрыл письма подвернувшимся «Личным делом» и строго повернулся к ссыльной. — Не твоя забота! Давай бумажки, отмечу!
— По какому праву у вас мои письма?! Это нарушение закона! — наседала Николь. — Мне что, запрещена переписка?
Комендант хмурился, чувствуя свою оплошку.
— Ты горлом не бери! Была команда! — он ткнул пальцем в потолок. — Я — человек маленький!
— И куда вы их? — пытала Николь.
— Иди отседа! Здесь я задаю вопросы! А то рапо́рт на тебя составлю! — он так громко топнул деревянной культей, что Николь попятилась к двери.