— Ася, здесь нельзя быть такой! — Горчаков начал одеваться. — Я по всем трем судимостям — террорист и диверсант! Коле пятнадцать! Он уже подсуден! Любой опер за полчаса слепит из нас троих организованную группу.
Ася села в постели. Следила сосредоточенно, как он натягивает штаны. Заговорила спокойно и твердо:
— Мы вместе почти три месяца! Это больше, чем вся наша предыдущая жизнь! Мне важна каждая встреча с тобой. Как глупо об этом говорить! Ты увидел сына, он любит тебя! Разве не это счастье?! Смерть Севы, да... — Она замолчала. — Нет, не трогай меня, я никогда про него не забываю. Но то, что между нами, — это что? Это не любовь?!
Горчаков поднял и привлек Асю к себе.
— Ну-ну, прости! Мы так по-разному на это смотрим, я столько лет здесь прожил, приспособился. Пока был один, я не очень боялся, а теперь боюсь! Опера, стукачей, урок... Ты меняешь мою жизнь, и я не знаю, что с ней будет. Ты тоже не знаешь! Перед нами может быть и пропасть!
— Просто мы немножко чужие друг другу, у нас ведь никогда не было семьи. — Она обняла его. — То есть не чужие, конечно, но нам уже не семнадцать лет, чтобы влюбиться по-настоящему. К тому же я уже старая... — Ася заглянула ему в глаза, забрала из рук рубашку и бросила на лавку. — Ты бы и не взглянул на меня, если бы встретил случайно!
Она все рассматривала его, чмокнула в висок, провела губами по морщинам лба.
— Это я старый! — Горчаков стеснялся ее ласки.
— Старенький ты мой, — она еще поцеловала и потянула за ремень штанов. — Ты зря осторожничаешь, у меня с гибели нашего сына ни разу не было месячных...
Ася выбралась из постели и включила электроплитку:
— Покормлю тебя на дорогу! Это такое счастье — просто покормить мужа! И еще столько продуктов! Никак не привыкну!
— Не надо, Ася, опоздаю, — Горчаков уже одевался.
— Тогда чаю попей и покури! Посиди со мной еще немного. Скоро Коля придет.
— Ты никогда не любила табачного дыма!
— А теперь люблю. Когда тебя долго нет, я готова сама закурить, чтобы пахло твоим «Беломором». Какой зверский кипятильник! — Она сыпала чай в закипевший чайник. — Этот ваш Померанцев настоящий Кулибин! Ты меня с ним познакомишь? С Сан Санычем я уже познакомилась... И почему ты все время в арестантской одежде? Давай купим тебе наконец хороший свитер и полушубок? Я смотрела в магазине!
— Хм, это минимум карцер!
— Почему?
— За зоной — только в лагерном, Ася!
— Да, я забыла, а давай, у тебя здесь будет хорошая одежда. Голубая рубаха...
— Ты меня под монастырь подведешь! — Горчаков взял стакан с чаем, поднес его ко рту, но поставил. — Я сейчас думал про свой лагерь, словно я просто иду туда на работу, а там все по-прежнему — вахта, пропуск, вертухаи и особый отдел. Сейчас еще Коля придет и станет называть меня папой!
— Ты не веришь, что когда-нибудь все это будет. Просто жизнь... семья, дом.
Горчаков не ответил. Он действительно в это не верил, иногда он ясно ощущал близкую развязку этого их краденого счастья.
В начале октября пришел денежный перевод из Ермаково. Он был от Али Суховой на имя Михельсон и на огромную сумму в тысячу рублей. Зинаида Марковна зашла с корешком перевода, и Николь разревелась. С ужасом в глазах вцепилась в плащ врачихи. Это мог быть и Померанцев, могли выпустить Сергея Фролыча... но Николь столько мог прислать только он. Но почему деньги, а не письмо? Значит, сам не мог написать, он в лагере! Слезы текли и текли по лицу Николь.
— Не хочу этих денег!
— Ну-ну, ты не одна! И не реви, потом поревешь. Напиши подруге, чтобы помногу больше не посылала. Я за всю свою жизнь в Лугавском ни одного перевода не получила. Да еще из Ермаково... Николь, я с тобой разговариваю, ты что ревешь?! — Зинаида Марковна, однако, и сама достала платок.
— Почему он не написал? Это не от него деньги!
— Мало ли... Узнал твой адрес, послал деньги, они быстро идут.
Письмо пришло на четвертый день, и опять от Али. Николь разорвала конверт, увидела знакомый почерк Сан Саныча и ушла в свой угол. Читать не могла, слезы текли и текли. Она сидела с мокрым письмом на коленях, опустошенная жизнью и этими днями ожидания, за которые она передумала бог знает что...