Зинаида оставила старшего лейтенанта и, не отвечая Белову, пошла к столу. Квасов с раздражением и угрозой смотрел на Белова. Белов на него. Зверев утащил Сан Саныча и дал ему папиросу. На лестнице никого не было.
– Я ему чердак раскрою! – ярился Сан Саныч. – Мне начхать, кто он! Если он мужик…
По радио ударили куранты. «Ура-а!» – грянуло во всех квартирах. Шампанское захлопало. Иван тоже заорал прямо в коридоре, и они вернулись за стол. Слово взял хозяин:
– Пять лет прошло с войны. Тяжелых лет. И голодных, и одеть-обуть нечего было, но вот гляжу на нас, на наш стол! Все у нас есть! А будет еще лучше! С новым годом, товарищи! С новыми надеждами на счастливую жизнь! И чтобы не было войны!
– С Новым годом! За мир во всем мире! С новым счастьем! – зашумели, поднимаясь.
– За Сталина! – перебивая всех, неторопливо встал Квасов и, презрительно ухмыляясь, поднял над собой рюмку.
– За Сталина! За Сталина! – поддержали все не очень стройно и стали чокаться.
– За великого Сталина! – давил сквозь стиснутые зубы Сан Саныч, плеща коньяком.
Он уже набрался, но продолжал пить, мешая спирт с коньяком. Лез к Звереву:
– А бывают француженки! Ваня, это знаешь что?! Не могу тебе сказать! Это как твое небо! – Сан Саныч распахнул руки. – Вот! Глаза! Понимаешь?! Таких русских баб не бывает! Ни хрена! – за столом было шумно и Сан Саныч орал, заглядывая в лицо товарища. – Ты видал француженку когда-нибудь? Не видал?! А-а-а! Давай за нее выпьем, я тебе потом расскажу, я сейчас пьяный уже. Надо за ней на самолете слетать! Слетали бы, забрали бы ее и… фьють! Развелся бы к черту! Пусть эта… – Белов обводил стол мутным взором, пытаясь вспомнить имя жены. – Ну, пусть катится на хрен!
– Сан Саныч, – унимал его Зверев, – не маши так руками и не ори на весь стол.
Домой его вели Квасов с Зинаидой, но Сан Саныч этого не помнил. Помнил, что они шептались в темноте комнаты, а его так мутило, что он хотел, чтобы они исчезли.
Проснулся на полу. Прикрытый полушубком. Жены дома не было, старший лейтенант Квасов стоял над полумертвым Сан Санычем и больно давил каблуком на ладонь:
– Фраерок! Ты понимать-то способный?
Белов с трудом разлепил веки.
– Еще раз рот разинешь, не ты, а я тебе чердак раскрою! Я полжизни этим занимался! Понял?! – он пожевал тонкими губами, как будто собирался плюнуть в Сан Саныча. – И бабу твою… куда хочу, туда и буду! Ты понял или идиот?
Он выругался заковыристо и ушел.
Было уже полтретьего ночи, Ася сидела у письменного стола с маленькой лампочкой. Свекровь тяжело дышала за шторой, дети спали тихо. Соседи тоже угомонились, гости от них разошлись, только на кухне кто-то гремел – наверное, Нина мыла новогоднюю посуду.
Ася после 1937 года не ставила елку. Дети привыкли и не просили. В отличие от Горчакова, этот самый страшный день их жизни она помнила до мельчайших деталей. Каждый год 31 декабря, истязая себя, вспоминала, как в то утро они с Герой катались на лыжах в парке недалеко от Васильевского острова, Гера вычитал, что это очень полезно для ребенка. Пришли домой только к обеду и начали наряжать елку. Игрушек не было, они делали их из ваты и бумаги, красили сосновые и еловые шишки, снежинки вырезали из золотистых оберток от конфет и клеили на окно разведенной мукой…
Она сидела в темноте, и из темных туманов времени всплывали и всплывали подробности той ночи. Она звала Геру ехать к родителям, встречать Новый год в Москве. Если бы уговорила… Таких случаев было много – человека не находили по какой-то причине и потом уже не трогали. Она пыталась представить себе их другую, обычную, как у всех людей, жизнь, но не могла вообразить Горчакова, лежащего на диване с газетой… или сидящего за столом, сервированным хорошей посудой и приборами.
Она приехала к нему в октябре. Сначала он сдавал отчет о летней экспедиции, потом планировал работы на Анабарском нагорье. Гера возвращался домой, когда она спала, а утро начиналось его рассказами об этом страшно интересном выступе докембрийского фундамента на севере Сибирской платформы. Все его друзья-геологи так жили, и Асе казалось, что только так и надо жить. У них в комнате ничего не было. Кровать, стол, самодельные полки, три походные кружки, две металлические тарелки и один охотничий нож… и ложки. Вилок не было. Постельное белье и ночную рубашку привезла мама. Она была в ноябре и только качала головой на их нищету. В следующий раз обещала посуду и приборы.
Руководил обыском Гериного возраста высокий, полноватый, очень пролетарского вида парень в штатском. Представился лейтенантом НКВД, улыбался вполне добродушно, зачем-то стишки читал на разные случаи и как будто даже стеснялся этого обыска. И еще удивлялся на пустую комнату, в которой даже шкафа для одежды не было.
