Я чувствовал себя смешным простофилей вроде тех, что вешают замки на мосту Искусств в Париже. Роми впечатлила торжественность «посетителей» Стены, и она старалась держаться как можно незаметнее, чтобы никому не помешать. А меня подавляла древность этих мест. Казалось, что тысячелетние камни заслуживают большего уважения, чем всхлипы нескольких старых раввинов в кожаных сандалиях. Удивило меня то обстоятельство, что мечеть Аль-Акса частично стоит на Стене Плача[190]. В Иерусалиме иудаизм «несет» ислам. Ни мусульман, ни иудеев это не радует, но геологически и урбанистически они неотделимы друг от друга.
Что до христиан… Невозможно отыскать дорогу ко Гробу Господню: церковь, где похоронен Христос, на карте обозначена хуже, чем Стена и мечеть, что очень бы не понравилось моим родителям. Мы долго плутали по идущим вверх улочкам и темным проходам Священного города. Крестный путь стал коммерческим центром для всех операторов, торгующих Богом в лоукосте. Прилавки с сумками «под Луи Вюиттон
— Ты сама видела, кошки в Иерусалиме шастают из одного квартала в другой, туда, где есть остатки кебабов.
— Иисуса правда здесь распяли?
— Поблизости.
Я шел по булыжнику, то и дело подворачивая ноги. Роми громко читала вслух десять заповедей с экрана смартфона: «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим… Почитай отца твоего и мать твою
— Они говорят, что скрижали Завета закопаны где-то у нас под ногами. А Индиана Джонс думал, что в Египте. Что такое адюльтер, папа?
— Вовсе нет: в конце фильма потерянный ковчег привозят в Вашингтон.
— Ладно, но что такое адюльтер?
— А Индиана Джонс ужасно разочарован.
— Конечно, но что такое адюльтер?
— Адюльтер — это когда мужчина спит с женщиной, но не со своей женой. Или когда женщина спит с мужчиной, но не со своим мужем.
— Но это же нехорошо! Почему они так поступают?
— Не знаю, наверное, потому, что хотят перемен.
— Бог прав: это плохо.
— А представь, что тебе самой пришлось бы выбирать между
— Ты
Роми остановилась, чтобы выслушать мой ответ.
— Ну что ты! Нет. Никогда.
— Тебе повезло, что Заповеди не запрещают врать.
Да уж, клятва отца-анархиста слабовата против Декалога[193]. Когда я думаю теперь о том своем обмане, понимаю, что именно тогда произнес свое последнее, неправедное слово. Я, видимо, был единственным, защищавшим в Священном городе Иерусалиме обветшалое понятие сексуальной свободы. А потом вмиг превратился в
Мы с Роми раз десять возвращались в одни и те же проулки, пропахшие прогорклым жиром. Иисуса Христа распяли рядом с шумным перекрестком, между двумя магазинчиками, торгующими контрафактными DVD. Мы выстояли длинную очередь и вошли в Храм Гроба Господня, где горели свечи и пахло ладаном. Справа от входа, лежа на полу, рыдала старая дама.
— Почему она плачет? — спросила меня дочь.
— Тсссс! — Я перешел на шепот, заметив сурово нахмурившегося греческого священника. — На эту розовую плиту положили тело снятого с креста Иисуса. Она плачет, потому что дорого заплатила за тур по Голгофе и час добиралась сюда в душном автобусе. Да еще и селфи с Сыном Божиим не сделаешь… Как назло.
— Я вот чего не понимаю, папа: Бог говорит «Не убивай», а сам дал убить Сына! Как же так?
— Это очень сложный вопрос, милая. Мессия принес себя в жертву людям. Нам… Хотел показать, что смерть не имеет значения.
— Но я думала, мы приехали, чтобы уничтожить смерть.
— Конечно, только говори потише… Вообще-то, если подумать, ты права. «Не убий» — пустая фраза, пыль в глаза. Будь Господь всемогущ, Он просто раз и навсегда отменил бы смерть.
— Но Иисус все-таки воскрес. И если я правильно понимаю…
Я обожал, когда Роми задумывалась, таял, если она становилась серьезной, сосредоточенной, решительной, и завидовал юному возрасту, в котором человек мнит, что все понимает.
