Вечная жизнь полностью

Внутри церковь была просторнее, чем казалось снаружи, совсем как в волшебных сказках. Священник читал проповедь, звучно раскатывая «р». Роми очень веселило, что он произносит «Иисус Хрррристос». Я прочел в путеводителе, что композитор Густав Малер написал свою Пятую симфонию именно здесь, в маленьком домике на берегу озера. Воздушная мелодия любви из этого сочинения, полное томной, сладостной неги Adagietto, звучит в фильме-драме Лукино Висконти «Смерть в Венеции»[239]. Наше путешествие не обошлось без мрачных символов и произведений Томаса Манна, оставалось надеяться, что я не обречен, как старик Ашенбах, вожделеющий юного Тадзио[240].

Остаток дня прошел тихо-мирно. Роми плавала и массировала ноги. Мне сделали кучу аллергических тестов. Докторица в сандалиях-биркенштоках сыпала на язык разные порошки, замеряла мускульные рефлексы, а потом объяснила (с акцентом Шварценеггера): «Гистамин[241] не ошибается, вы не переносите фермент, содержащийся в выдержанном вине и „вонючем“ сыре». Жизнь — подлая сука: я «нетерпим» к двум самым любимым продуктам… Потом врачиха велела мне опустить ноги в солевую ванночку с булькающим электролизом. Через пять минут вода стала коричневой. В Евангелии Иисус омывал людям ноги, чтобы очистить их. Клиника детоксикации всего лишь осовременила Его метод. Операция была призвана «очистить» меня от токсинов, вместо этого я почувствовал себя грязным. Дама повторяла ja-ja после каждой фразы и играла в угадайку, массируя мне живот:

— Не говорите, что с вами, я сама узнаю.

Она снова взялась «припудривать» мой язык разными мерзкими порошочками: растертым желтком яйца, козьим сыром, лактозой, фруктозой, мукой… Потом измерила мне давление.

— Итак. У вас ожирение печени и гипертензия. Я прописываю вам цинк, селен, магний и глютамин.

Возможно, ей сильно везло, или кинезиология[242] и правда точная наука, не знаю, да это и не важно. Три лебедя загорали на лужайке, под надзором черных елей, по воде, отражаясь на поверхности, скользили облака. Мне было больно глотать, я все время бегал в сортир (избавлю читателей от подробностей опорожнения моего организма), но, несмотря на все неудобства, не терял веры в очищенное будущее.

В номере Пеппер задавал Роми вопросы на общую эрудицию:

— Столица Бермудов?

— Э-э-э-э…

— Кто написал «Утраченные иллюзии»?

— Плевать мне на иллюзии!

— Родина Моцарта?

— Тебе известно, что ты зануда?

— Австрия, — подсказал я. — Он родился в Австрии. Как и Гитлер.

По сути, робот играл с Роми в электронную версию игры-викторины Trivial Pursuit. Она раздраконила наши секретные запасы продовольствия. Я думать не думал, что однажды вид пустого пакета Chipsters приведет меня в такое отчаяние, но теперь питался одним шпинатом, а пост, как известно, обостряет чувства, особенно голод. Провиант Роми искушал меня, как Тантала из «Одиссеи» — висящие на дереве плоды, отодвигавшиеся всякий раз, когда он протягивал к ним руку. В этот самый момент по чистому прозрачному озеру, окаймленному смолистым лесом, пронеслась моторка. Она тащила за собой толстого дядьку на водных лыжах в оранжевом спасательном жилете. Таким стало последнее значительное событие дня.

Белые кораблики скользили по озеру, зеленому, как изумруд площадью девятнадцать квадратных километров. Инструктор забрал Роми на занятие по водным лыжам. Я продолжал есть овощи, сегодня — кабачки и морковь. Жевал медленно и думал об огромном стейке из таверны Gandarias в испанском Cан-Cебастьяне, который сезонно подают с грибами, чесноком и петрушкой. Несмотря на «нечистые» мысли, должен признать, что на третий день голод утихает, желудок перестает страдать, во всем теле появляется легкость, почти невесомость. Во всех религиях существует время воздержания — Великий пост у христиан, Рамадан у мусульман, Йом Кипур у иудеев, а Ганди держал голодовку в знак протеста. Пост омолаживает. В Viva Mayr его называют Ограниченное время кормления (ОВК). Периодический голод сжигает запасы углеводов и запускает процесс аутофагии (избавляемся от жиров) и клеточной регенерации, что удлиняет жизнь. Я, пятидесятилетний мужчина, гордился добровольно взятой на себя ролью жертвы «недокорма». Таков последний акт героизма, доступный западному индивиду.