– Ну так и все. Он гордый, а мы почему должны подставляться? – Регина Владимировна на меня не смотрит, и я не знаю, обращается она ко мне или к себе самой. – В конце концов, он тысячи людей на смерть посылал ради своих амбиций, а мы что…
– Служба такая у него. Воинский долг.
– Только не говорите, что его заботил исключительно угнетенный афганский народ! – резко перебивает Регина Владимировна. – Всегда впереди собственные интересы, иначе ни одна война бы никогда не началась.
Снова пожимаю плечами. Похоже, не одна я такая циничная, другие тоже видят за внезапным пацифизмом Корниенко какие-то карьерные обиды.
Внезапно начальница резко выдвигает ящик стола и, к моему удивлению, достает оттуда сигареты. Вот уж не думала, что такая холеная женщина курит.
– Будете?
Отказываюсь.
– И правильно. – Регина Владимировна жадно затягивается и выпускает дым в противоположную от меня сторону. – Я тоже не курю, так, в крайних случаях, когда недовольна собой и нуждаюсь в маленькой дозе саморазрушения.
Возразить на это нечего, поэтому я только вздыхаю. Бедные психиатры, у них, наверное, в голове, в том месте, где у нас подсознание, четкая карта с причинно-следственными связями. Каждый свой шаг анализируют, даже если не хотят. Мы, терапевты, тоже в каждом скрипе, на которые с годами становится щедро тело, видим зловещие симптомчики, но все равно это не так мучительно. Наверное.
Понимаю, почему Регина Владимировна недовольна собой. Формально никто не запрещал ей написать, что Корниенко психически здоров, и отпустить его восвояси. Его доставили сюда с милицией, как якобы буйного, а не привезли на стационарную экспертизу по приговору суда, где требуется комиссионное заключение троих специалистов. Приемный статус писал дежурный врач, но на следующее утро после обхода Регина имела полное право проделать с Корниенко то же самое, что профессор Титанушкин проделал с бухгалтером Берлагой и его приятелями-симулянтами, то есть выгнать из сумасшедшего дома как не нуждающегося в медицинской помощи. Психиатр ее уровня мог принять такое решение. Мог… Если, конечно, хотел раз и навсегда похоронить свою карьеру. Отпусти Регина Владимировна Корниенко, сразу бы ее сняли с должности начмеда и профессором кафедры психиатрии она мгновенно перестала бы быть. И не факт, что вообще получилось бы по специальности устроиться даже на самую рядовую должность. Пришлось бы на периферию ехать, а она уже не в том возрасте, когда это легко дается. Даже если человек одинок, все равно с годами прикипает к месту, к дому… Я и то скучаю по нашей глухомани. А если есть семья, то еще в сто раз хуже. Формально сын за отца не отвечает, а на практике если ты лишаешься карьеры, то ее автоматически лишаются и твои дети. Даже не потому, что злобная система будет мстить, а просто если ты никто, то незачем твое потомство устраивать в институты, потом на хорошую работу. Короче говоря, здравый рассудок одного бывшего генерала – не та цена, ради которой можно всего этого лишиться. Тем более что система не проигрывает, Корниенко просто снова изловят и отправят к более сговорчивым врачам.
– Прошу вас, Татьяна Ивановна, только не думайте, что я хочу переложить на вас ответственность, – Регина Владимировна отводит взгляд, будто следит за тающим под потолком сигаретным дымом, – в конце концов, курирую больного я, и решение принимать мне.
– Больного? – не могу удержаться от сарказма.
– А может быть, и да, – запальчиво говорит начальница, – если посмотреть на проблему широко, так сказать, в философском смысле, разве это нормально? Разве психически здоровый человек, уравновешенный, довольный миром и собой, занятый любимым делом, пойдет убивать? Да никогда в жизни он этого не сделает, только если на него не нападут, поставив под угрозу то, что ему дорого.
– Ну это, знаете, слишком уж абстрактно. Войны существуют, значит, и армия должна быть, и идут туда лучшие люди, покуда это считается престижным. Если уж на то пошло, то ненормальными у нас скорее считаются оголтелые пацифисты.
– Да уж. – Регина Владимировна с силой давит окурок в тяжелой пепельнице. Солнечный луч заглядывает в окно и преломляется в ее хрустальных гранях на зыбкие разноцветные полоски. – Вот два шизогенных пережитка прошлого, война и религия. От религии человечество потихоньку отходит, а с войной почему-то все еще носится как с писаной торбой.
– Ну все-таки тоже поменьше стало…
– Если только сравнивать с сорок третьим годом. Я, знаете, иногда слушаю политических обозревателей, что вот сейчас атом, оружие сдерживания, – залог мира во всем мире, и так вроде бы логично, а потом будто морок с себя стряхнешь. Господи, какой вам еще понадобился атом после того, как вы полмира в клочья разнесли? – начальница снова закуривает. – Я понимаю, война, когда мужики чего-то не поделили и пошли на пустырь друг друга колошматить. С палками, ну с топором… Максимум с топором!
Меня передергивает от воспоминаний, полученных в юности, во время работы в травмпункте.
