– Хочу, очень хочу. Только не такой ценой. Объявить себя сумасшедшим, это значит признать, что на своем посту я нес бред и принимал бредовые решения, а это было не так. Может быть, мои предложения требовали проверки, анализа и более глубокой проработки, но это были рабочие предложения, а не какие-то галлюцинации. Там важная информация, наработанная годами боевого опыта, которая может оказаться очень полезной для тех, кто дальше будет выполнять боевую задачу вместо меня, и которая, смею надеяться, сбережет не одну солдатскую жизнь. Но эту информацию никто не станет изучать, если я сам признаю ее бредом. Так что нет, даже не просите.
– Лев Васильевич, все всё понимают… – мягко замечает Регина Владимировна.
– Да?
– Конечно.
– И все равно нет. У меня взрослая дочь, а сами посудите, кто ее с отцом-психом замуж-то возьмет?
Я смотрю в окно, прикидывая, что у бедняжки брачные перспективы и так не очень. Дочка опального генерала – это даже хуже, чем просто дочка не пойми кого. Мало кто отважится заполучить тестя, которого проклял лично генсек.
– Потом, я сам еще молодой, сам хочу жениться, – неожиданно откровенничает генерал, – а сумасшедших не расписывают.
Регина Владимировна фыркает:
– Будете упорствовать, вас переведут в другую больницу и назначат такую терапию, что вы об этой сфере жизни вообще забудете. Очень надолго, а то и навсегда.
– Ну что ж, – Корниенко одергивает свою пижаму, – превратить здорового мужика в идиота-импотента – цель великая и благая, и кто я такой, чтобы сопротивляться воле партии и правительства? Придется лечь под колесо истории.
– Ладно, – не выдерживаю я, – напишу хронический панкреатит и желчно-каменную болезнь под вопросом. В условиях нашего стационара мы это не сможем ни подтвердить, ни опровергнуть, а там дальше видно будет.
Регина Владимировна, грозно сдвинув брови, смотрит на нас обоих.
– Вы понимаете, Лев Васильевич, что из-за вашей ложной гордости доктор идет на должностное преступление?
– Нет, это врачебная ошибка, – смеюсь я, – я искренне заблуждаюсь.
– Скажите спасибо, что на вашем жизненном пути попался такой отзывчивый человек.
– Главное, запомните, что у вас часто бывает металлический вкус во рту, тошнота, снижение аппетита, опоясывающие боли и неустойчивый стул.
– Нет! Только не стул! – быстро перебивает меня Регина Владимировна. – Это мне отделение на карантин закрывать и у всех брать мазки на дизентерию. Стул пусть нормальный.
– Хорошо, хорошо. Но остальное запомните как «Отче наш». Особенно опоясывающие боли. Ах, да, – спохватываюсь я, – еще вам щадящую диету придется назначить для конспирации. Стол номер пять.
Регина Владимировна смеется:
– На кухне девятку для диабетиков со скандалом варят, и то потому, что можно гречку воровать. Так что не волнуйтесь, Лев Васильевич, будете питаться как и раньше.
Пока я дописываю в историю свою наглую ложь про панкреатит, Корниенко уводят.
– Спасибо вам огромное. Татьяна Ивановна, выручили, не дали греха на душу взять! – Регина Владимировна достает из шкафа дежурную бутылку коньяка. – Давайте-ка для снятия стресса.
– Мне кажется, у вас бы и так рука не поднялась…
– Не знаю. Тот самый редкий случай, когда в здоровом теле реально здоровый дух. – Регина Владимировна сноровисто наполняет рюмки, и выходит у нее ровно, как в аптеке. – Такую гармонию разрушать, черт возьми, даже как-то… не богоугодно, что ли…
Принимаю коньяк из рук начальницы. Тягучая янтарная жидкость медленно перекатывается в рюмке и приятно пахнет осенью.
Чокаемся. Я смакую, а начальница выпивает сразу, по-мужски, морщится и, пока восстанавливает дыхание, протягивает мне конфеты. Коробка тоже початая, но уже новая, и в ней еще осталось немножко грильяжа. Но я все равно беру противную, с белой начинкой.
– Интересная штука жизнь, – говорит начальница, отдышавшись, – вот смотрите, Татьяна Ивановна, есть такая вещь, как чувство шизофрении Рюмке.
Каламбур представляется таким очевидным, что озвучивать его дурной тон.
– Это специфическое переживание, которое испытывает психиатр, общаясь с пациентом, больным шизофренией. Оно есть, это я говорю, как не последний специалист в этой области, но в нашей стране не признается, потому что основано на личных ощущениях врача, а не на объективной реальности, поэтому с точки зрения материализма его не существует. Мы не можем поставить человеку диагноз на основании своих ощущений, не подкрепив их объективными доказательствами, но по звонку из горкома – без проблем. Тут материализм как-то пасует перед собственными адептами.
– Это потому, что мысль начальства материальна, – смеюсь я, – это у нас всякие иллюзии, а у них каждая мысль – объективная реальность. Вот и все. И никаких противоречий.
Регина Владимировна молча наливает по второй.
Мы сидим, цедим коньяк, глядя в светлый вечер за окном.
