Трудное детство предстоит ее сыну или дочери. Расти у нищей матери – не самая приятная доля, но ничего. Она справится. Да и жизнь такая штука, что меняется в одночасье. Еще меньше года назад она смирилась с участью старой девы, а потом вдруг раз, и чуть не стала генеральшей. И это чуть произошло опять-таки вдруг. Или взять Веру. Она вообще чуть с ума не сошла от тоски и отчаяния, уже потеряла всякую надежду на счастье и по-настоящему превратилась в злобную старую деву, как вдруг откуда ни возьмись… И участь ее мгновенно переменилась, стоило только открыть глаза и сделать шаг навстречу.
И Варя, со всеми своими парашютами и дрелями, найдет безумца себе под стать, и тоже выйдет замуж, и у Льва появятся внуки, которых он будет видеть только на фотографиях. А сама Люда станет бабушкой, не дожив до тридцати… Ладно, скажем, и. о. бабушки. В общем, многое может случиться, и они со Львом переживут это вместе, даже находясь по разные стороны стен сумасшедшего дома.
Вытерев тарелки и убрав в буфет, Люда с осторожностью принялась за хрустальные бокалы. За шумом воды она не услышала, как вернулись родители и мама вошла в кухню, опомнилась, только когда увидела ее руку, закрывающую кран.
– Я скоро заканчиваю, – сказала Люда.
– Оставь. Пойдем в комнату, поговорим.
Люда послушно пошла, ежась от привычного тоскливого страха.
Мама усадила ее на диванчик, сама устроилась рядом и неожиданно обняла, совсем как раньше:
– Ты знаешь, доченька, я будто очнулась, – протянула она задумчиво, – точнее даже сказать, будто протрезвела.
Люда молча прижалась к ней, наслаждаясь давно позабытым маминым теплом.
– Только сейчас начинаю понимать, какую дичь я натворила. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь?
– Мам, я не сержусь. Сама тоже хороша. Фактически все так и было, в чем вы меня обвиняли.
– Ах, Люда, помнишь, ты сказала про Иоланту? Вот я тоже не знала, что можно как-то иначе. Я ведь тоже росла так, что надо было постоянно чему-то соответствовать, что-то соблюдать, держать себя в руках, думать и чувствовать только то, что разрешено думать и чувствовать. У матери всегда должны быть рычаги воздействия на детей, чтобы направить их в нужное русло для их же собственного блага. Любить свое дитя таким, какое оно есть, – это разнузданность и дикость, хуже этого вообще трудно себе что-то представить. Так мама меня воспитывала, и мне в голову не приходило сомневаться в истинности этих постулатов. Мама – это же святое, она идеал. И дети тоже святое, – мама усмехнулась, – так и вышло, что у меня были мать, дочери и муж, а близких людей рядом не случилось.
– Мам, ну что ты говоришь…
– Все напоказ, все силы брошены, чтобы превратить родного ребенка в послушную марионетку, исполняющую свою партию в спектакле под названием «идеальная семья». И в кругу благородных людей это называлось правильным воспитанием, – мама невесело засмеялась, – прости, Людочка, я просто не знала, что бывает по-другому. Что думать нужно не о том, кто с кем спал, а что ты ждешь с войны любимого человека.
– Да все в порядке, мама. Если ты на меня больше не сердишься, то все позади, – сказала Люда.
Но мама будто ее не слушала:
– Но это и не с бабушки началось… Ты помнишь, что она дала тебе пощечину перед уходом?
Люда кивнула.
– Ты, верно, не поняла за что. Ты не знаешь, но ей пришлось вот так отречься от моего отца. Я была маленькая совсем, почти ничего не помню, только тоску, папиросный дым и бесконечные разговоры. Поверь, нелегко ей это далось, просто не было другого выхода. Иначе ее бы тоже посадили, а меня забрали в детский дом, так что она не себя, а меня спасала, но, видно, что-то важное в себе ей пришлось для этого сломить. Страх тогда был, Людочка, а в страхе настоящая любовь не рождается.
– Я не знала.
– Не вини ее. Отца все равно расстреляли, она ничем не могла ему помочь. А так что, ее бы в лагере уморили, меня в детском доме, и ты никогда бы не родилась.
Мама крепко притянула Люду к себе.
– Никто не виноват, Людочка, но я горжусь тобой, что ты сумела порвать эту цепь страха. Ты смелая, стойкая и родишь прекрасного ребенка.
Люда отпрянула:
– Ты знаешь? Откуда?
– Я плохая мать, но такие вещи все же чувствую, – мама с улыбкой погладила ее по голове, – все будет хорошо. Мы с отцом поможем.
Только я собираю волю в кулак и сажусь писать истории, как внезапный телефонный звонок отрывает меня от этого интереснейшего занятия. Беру трубку, так и не сообразив, Ищенко – это тот, что в пятой палате справа у окна или слева. Придется возвращаться, проводить рекогносцировку на местности.
Регина Владимировна просит зайти. Радостно бросив ручку, я выбегаю из кабинета. Иду к начальнице, значит, по работе.
Она сидит за столом с суровым видом, будто принимает экзамен:
– Ну-с, Татьяна Ивановна, – произносит строго, – если хотите пообщаться с вашим любимцем Корниенко, поторопитесь.
– Что с ним? Переводят?
– Нет. Я его выписала.
– Как выписали?
