Марко спешил на встречу с Сандро; он подслушал кое-какие разговоры коммерсантов: они сбивались в тревожные группки, и все судачили о начале войны. В начале месяца Гитлер вторгся в Польшу; в Европе повсюду вспыхивали вооруженные столкновения и процветал страх. Великобритания и Франция объявили войну Германии, и римляне находились в подвешенном состоянии. Италия еще не вступила в войну, но Палаццо Браски пребывал в состоянии повышенной боевой готовности. Марко работал круглые сутки, предсказать что-либо было невозможно.
Он подошел к Пьяцца Бокка-делла-Верита, которая находилась в стороне от дороги; рядом раскинулся небольшой парк, необычайно тихий и спокойный. Площадь эта находилась в одной из самых старых частей города, сразу за гетто, и из-за обилия древних невысоких зданий открывался вид на широкое солнечное небо. Ему встретилось лишь несколько прохожих, да и транспорта на Виа-Луиджи-Петроселли и Виа-Санта-Мария-ин-Космедин было немного.
Он заметил Сандро, который ждал его на каменной скамье, но вид друга встревожил Марко. Сандро, сгорбившись, читал газету. Он был сам на себя не похож: сутулился и казался старше в этом поношенном коричневом пиджаке и галстуке. Марко волновался за него, потому и пригласил встретиться.
— Сандро! — окликнул друга Марко. — Помнишь, как мы здесь играли?
Сандро поднял голову, отложил газету и улыбнулся.
— Как в старые добрые времена, да?
— Да. — Марко поприветствовал его и присел рядом. — Голова так и шла кругом, пока мы бегали вокруг храма. — Он имел в виду храм Геркулеса Непобедимого, небольшое круглое здание из мрамора, огороженное высокими колоннами, что поддерживали крышу из красной черепицы. — Просто чудо, что нас не стошнило.
— Тебя как раз и стошнило, разве не помнишь? Вырвало!
— Забыл, — хохотнул Марко. — Мы проводили здесь больше времени, чем в школе. И веселились мы в те дни больше.
— Эй, ты сейчас разговариваешь с учителем, не забывай.
— Ах, верно. — Марко оглянулся и с беспокойством посмотрел на Сандро. — Как дела, брат?
— Ужасно.
—
— Мать уволили, теперь она подвизается акушеркой. Отец весь день торчит в синагоге. — Сандро пожал плечами. — Он помогает людям, но что-то с ним не так. Он не в себе, что-то с головой. Похоже, потеря дома не прошла для него даром.
— О нет. — У Марко заныло в груди. — Мне так жаль, что не удалось получить для вас особый статус. Мой отец хочет еще попробовать.
— Спасибо. — Сандро улыбнулся, качая головой. — Вряд ли что-то выйдет. Папа говорит, они чинят препоны. Это так ужасно — чувствовать, что тебе не место на твоей родине. Теперь я еврей, а не итальянец. И это все меняет.
— Для меня ты всегда будешь итальянцем. Мы с тобой одинаковые — ты и я.
Сандро поджал губы.
— Нет, мы не одинаковые, я точно знаю. Теперь я это понимаю, как и многое другое.
— Что ты имеешь в виду? Мы остались прежними. И всегда были такими.
— Нет, я еврей, и всегда им был. — Сандро спокойно посмотрел ему в глаза. — Ты считаешь, будто все осталось по-прежнему, но ты не в том положении. Твоя жизнь не изменилась, а моя пошла наперекосяк. По мнению фашистов, мы не равны.
— Не все фашисты поддерживают расовые законы.
— И все же именно они за это в ответе.
— Но я — нет, — уязвленно отозвался Марко. Он вдруг остро ощутил на себе черную рубашку. — Моя форма — это не я, к тому же и ты когда-то был фашистом.
— Но теперь уже нет, и мой отец тоже. Он все еще этого хочет, но его вышвырнули из собственной партии.
Марко будто ударили в грудь, он не знал, что ответить, и Сандро смягчился:
— Слушай, я не против отличаться. Я горжусь тем, что я еврей. Но мне хочется быть равным — как раньше. Когда тебя принижают, это ужасно. Я не могу об этом не думать. Я чувствую себя неполноценным, хуже других. На отшибе. Официально.
— Понимаю, — сказал Марко, но сомневался, что на самом деле понимает. Или что мог бы понять.
— Знаешь, что еще хуже? Мне страшно выходить за пределы гетто. Даже сюда, где мы раньше играли. Я опасаюсь всего в своем родном городе.
— Мне очень жаль, правда. Со мной тебе бояться нечего.
— Знаю. — Сандро улыбнулся, но улыбка быстро угасла. — Мир изменился с приближением войны. Как считаешь, мы тоже будем воевать? На работе ничего такого не говорят?
Марко вздохнул, потому что этот вопрос мучил и его.
— Ходят слухи, будто Дуче полагает, что у нас нет золотого резерва для войны. Он хочет, чтобы Италия сохранила нейтралитет.
— Если только он не передумает, как с ним это все время случается.
— Что? — Марко, который сам встречался с Дуче, оскорбился. Ему никогда не забыть тот вечер на балу, когда он взобрался на колонну. Муссолини пожал ему руку, лично поблагодарил и сказал, что он — великолепный образчик молодого итальянского фашиста. Но Марко не посмел бы сообщить это Сандро. Это лишь еще больше обидит друга, к тому же на балу с ним была Элизабетта, и весть о ней тоже причинит Сандро боль.
— Он ведь передумал насчет расовых законов, правда? До этого Муссолини не волновали евреи. Вот почему мой отец ему верил, да и я тоже. А он от нас отвернулся. Это настоящее предательство.
