– Прелесть, просто прелесть! – Он вдел кисти в ремни, его пальцы погладили кнопочки из слоновой кости, и мгновение спустя комнату заполнила пронзительно-прекрасная мелодия. «Шенандоа». Мы, сразу притихнув, слушали нежданно звучный голос маленького инструмента, и я вновь очутился на палубе шхуны, которая мне пригрезилась столько лет назад.
У меня много воспоминаний о Колеме, но самое яркое из них – как он тогда сидел в кругу моей семьи: темные загадочные глаза устремлены куда-то под потолок, а пальцы исторгают грустную музыку из нашей старенькой концертины.
Когда он кончил, все невольно захлопали, а дети еще и вскочили на ноги. Колем навсегда утвердился в их сознании как маг и волшебник: у него был барсук, он умел играть на всех инструментах и вообще умел делать все, все, все!
И тут мы хватились Мэрилин. Только что она тихонько бродила по комнате, а теперь вдруг исчезла. Мы заглянули под диван, приподняли кресла – без всякого толку – и в недоумении уставились друг на друга, как вдруг из камина донесся громкий шорох и из трубы вывалился барсук, обильно покрытый сажей. Она не позволила себя поймать сразу и несколько раз обежала комнату, прежде чем Колем ухватил ее и унес в сад.
Джимми с Рози визжали от восторга – они давно уже так не веселились, но Хелен и я поглядывали на ущерб, причиненный нашему ковру и кое-какой мебели, и не смогли разделить их безоблачной радости.
Какое внезапное падение с вдохновенных высот в полнейший хаос! И меня посетила пророческая мысль: а что, если с Колемом так будет всегда?
Я не раз слышал, что все портные имели обыкновение заниматься своим ремеслом, сидя по-турецки на столе, но лично я видел в этой позе только мистера Бендлоу.
Дверь его домика открывалась с улицы прямо в кухню, и картина эта стала на редкость привычной. Захламленная комнатушка, пол усыпан тысячами лоскуточков, швейная машинка в углу; Бланко, огромный белый пес, лежит у очага и приветствует меня дружеским помахиванием хвоста, а его хозяин сидит по-турецки на столе, беседует с клиентом и заносит иглу над тем или иным одеянием.
Тут (и далеко не в первый раз) мне пришло в голову, что иглу эту я всегда вижу занесенной, но ни разу не наблюдал, чтобы она вонзилась в материю, – портной всякий раз бывал целиком поглощен разговором. Вот и теперь он разливался соловьем перед ошарашенно глядящей на него фермершей.
– Вы, наверное, даже поверить не можете, миссис Хау, что все так и было.
– Это вы правду сказали, мистер Бендлоу, а вот как с жилеткой моего мужа? Вы обещали…
– А было-то именно так! Сколько уж лет прошло. У вас бы глаза на лоб полезли, расскажи я…
– Я бы ее с собой захватила, коли она готова. Ему она требуется для…
Мистер Бендлоу разразился дребезжащим смешком.
– Меня стариком не назовешь, только-только пятьдесят разменял, но чего я на своем веку навидался… Вот, помнится…
– Жилетка-то у вас четвертый месяц, а вы обещали к…
– Знаю, да знаю же! Да только работы невпроворот. А вы, родная, наведайтесь-ка через две недельки, и она будет готова.
– Но она ему нужна для…
– Быстрее не сумею, родная. Заходите.
Миссис Хау с пустыми руками печально удалилась восвояси, а я занял ее место, улыбаясь как мог обаятельнее.
– А, молодой человек! – Выражение на худом цыганском лице мистера Бендлоу не изменилось, но его глаза с неутолимой ненавистью скосились на брюки, которые я держал в руках.
– И что же это вы мне принесли? – простонал он.
– Вот тут, внизу, они поизносились, мистер Бендлоу. Пообтрепались, и я подумал…
– Ага! Подумали, что я вам их в новенькие превращу! Пустяк нашли! Вы же меня убиваете, ну просто убиваете. Рождество на носу, я спины не разгибаю. Днем и ночью, ночью и днем, ни минутки…
– Так ведь только вот тут, внизу, мистер Бендлоу…
– И нога меня одолевает… Сколько же лет она у меня болит? Не сосчитать. Я ходил к доктору Аллинсону. А он говорит: «А прежде она болела?» – «Да», – говорю. «Так чего же вы хотите?» – говорит. И дает мне шестьдесят таблеток. Принял я половину, и получше стало. А когда все принял, и вовсе почти выздоровел. Но доктор, он все так и задумал. «Мистер Бендлоу, – говорит, – вы примете половину таблеток, и вам станет получше, а примете вторую половину – решите, что выздоровели. Но вы не выздоровеете, нет-нет. Я вас знаю – вы не захотите снова ко мне прийти. Но я хочу вас увидеть, когда вы примете все шестьдесят таблеток. В тот самый день». Значит, иду я к нему в тот самый день, как он велел, и он говорит: «А, мистер Бендлоу! Пришли, значит». Я говорю: «Да, доктор, день в день, как вы сказали». А он говорит: «Вы кончили принимать шестьдесят таблеток?» А я говорю: «Да, принял все целиком». И он дает мне еще сто штук.
– Чудесно, мистер Бендлоу. Моя жена говорит, вот если бы вы посмотрели, что можно сделать с бахромой…
