Вечное (СИ) полностью

– Голос должен звучать. И должен быть услышан. Иначе во всем этом нет никакого смысла.

– Я вас не понимаю, светен…

“Лемпэ, энквэ…”, – упрямо продолжала я.

Я тоже не понимала. Что-то не так. Чего-то не хватает. Кого-то.

Женщина, похожая на мою Дару и ворон, Ворнан, как я, вечное пламя. Стихает. И начинает звучать снова.

– В системах с прерывистым временем, к а с к а д а х, поведение системы – последовательность состояний пиковой активности и покоя.

“Осто, толто…”

И две новых зеркальных грани, между которыми поет тишина протянувшаяся во времени, замкнули многогранник. Я…

– Вы в логической петле… Получается, что ваша динамическая система замкнута на себя же и в конечном итоге статична, поскольку ограничена.

Все мои отражения отпустили руку того, кто делает меня целой. Он мой якорь, он держит меня, будет держать всегда, а мне нужно дальше.

Я сама.

“Нерте…”

– Импульс и является якорем, а якорь – импульсом…

Это – зеркало. Зеркало Холин. И значит все должно быть иначе. Значит начать следует с обратного. С конца, как всегда хотела. И чтобы остаться с ними, я должна уйти.

– Любая динамическая система способна эволюционировать, и через заданный интервал времени примет конкретное состояние, зависящее от текущего…

26

О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем. Я уже так делала. Делаю всегда. У меня осталось только всегда. И все, что я могу. А могу я бесконечно много. Тянуться сквозь бездну несчетным количеством сверкающих нитей, на которых дрожат гроздья миров. И еще считать.

Система в работе.

Я физически чувствую, как разворачивается веер, потому что он построен из осколков моей сути. С каждым счетом их становится больше. С каждым счетом становится больше меня.

Мерцающие плоскости, как в визуализации на защите, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе треугольники с алой кромкой, будто в глазури…

– Скажи, что это глазурь, – тихо попросила я.

– Это глазурь, – с готовностью отозвался Марек, не моргая и не дыша.

– Мар? – еще тише спросила я.

– Да, родная?

– А что ты делал перед тем, как я пришла?

Я шагнула на мостки. Дерево просело, в щель между досками просочилась черная грязь. По бокам, непонятно как держась в затхлой жиже с купинами колышущегося мха, торчали потемневшие от времени и сырости вешки. Между ними на невидимой нити висели бумажные фонари с тлеющими внутри огоньками: зеленоватыми, тускло-синими, желтыми…

От каждого шага под настилом гадко и лениво хлюпала темная вода, марала потеками с тиной и грязью прогибающиеся доски. По бокам расходились волны, такие же ленивые, и зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы подергивался, перекатывался, как брюхо огромной утробы, в которой кого-то переваривают.

Болото, топь… Багна… Я где-то слышала такое слово.

Снова плеснуло. Гнилая вода, растеклась по доскам. Я в ботинках, а ощущение, будто босиком: озноб по ногам, по всему телу. Зато от фонариков – тепло. Я протянула руку…

– Ма…

Вспыхнуло ярче, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали, не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.

– На тропинке ни души.

Поспешите, малыши, – пело из тумана, и следом вступала флейта.

Не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, так прекрасны они были: и флейта, и голос-струна. Я привязана за эту струну кровью и светом. Я иду.

Настил внезапно пропал, я стояла на твердом.

Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. Тот, что пел флейтой и голосом, стоял спиной. Опустил флейту, молчал и, я точно знала, улыбался. Меня начинало колотить от одной мысли о том, что он сейчас…

Повернулся.

Сначала я решила, что он эльф. Тело у дивных скроено так, что не спутаешь, будто бы чуть вытянуто вверх. А еще уши характерной формы и изумительные волосы и глаза. У этого они оказались красными, такой завораживающе красивый цвет, очень глубокий и сочный, как молодая кровь. А еще клыки. Он улыбнулся. И я онемела от красоты. Вкрадчиво хищный, будоражаще опасный, кошмарно желанный…

– Кто ты? Что за тва… творение?

Он рассмеялся, а у меня подогнулись колени от смеси ужаса и восторга – так звучал его смех.

– Таких как я называют эльфир, но илфирин мне нравится больше.