Едва мы вошли в комнату, как Мари устало повалилась на мою разобранную широченную кровать под окном.
– Ты не представляешь, что я сейчас чувствую, – чуть хрипловатым от усталости голосом произнесла она, с легкой улыбкой наблюдая, как я, скинув рубаху, разливаю шампанское по бокалам.
– И что же ты сейчас чувствуешь? – протянув Мари бокал, я уселся напротив, чокнувшись с ней и отпив из своего освежающий глоток.
– Радость! – Мари в свою очередь отпила и улыбнулась мне улыбкой ангела. – И одновременно – страх.
– И чего же ты боишься?
– Ты даже не удивился, что я чего-то или кого-то боюсь?
Я лишь пожал плечами.
– Как правило, все мы чего-то или кого-то если не боимся, то опасаемся. А ты показалась мне невероятно усталой и несчастной еще вчера в самолете. Признаться, это выглядело немного странно: такая юная, красивая – и такая грустная! А вот сегодня я просто любовался тобой: ты смеялась весь день – не представляешь, как тебе к лицу радость! Так что можешь смело выкладывать мне все свои беды-печали. Не бойся, я – с тобой!
Она глубоко вздохнула.
– И выложу! Я… Я боюсь остаться одна, – словно соглашаясь сама с собой, она кивнула. – Как моя бабушка, у которой муж умер рано. Как моя мама, которая тоже почти сразу осталась одна, прячась от одиночества в полусветских тусовках, в пьянстве. Понимаешь, весь наш род по женской линии будто проклят: мужчины, исполнив свою миссию – зародив в женском чреве свое будущее дитя, – тут же оставляют этот бренный мир. И бабушка, и мама всю жизнь несли свой крест одиночества. А вот я – я боюсь! Я не хочу быть одна. Лучше смерть, чем одиночество.
Признаться, я невольно вздрогнул: помнится, кто-то сегодня уже повторял это слово – смерть… Аиша! Ну, как же, именно она остерегала меня от легкомысленных поступков. Я вздохнул и по новой разлил шампанское.
– Совершенно напрасно боишься. Мари, ты красивая девушка, утонченная, интеллигентная. Наверняка, когда ты идешь по улице, все мужчины оборачиваются тебе вслед, – тут я приподнял левую бровь. – К тому же ведь ты сама говорила мне, что у тебя есть парень…
Мари, рассеянно улыбавшаяся, при последних словах еле заметно вздрогнула, и в ней вдруг что-то неуловимо изменилось.
– Есть, – она сдержанно кивнула и посмотрела на меня серыми, в один момент словно свинцом налившимися глазами. – Замечательный парень. И у нас все было очень даже неплохо. А потом… Потом что-то началось. Что-то не наше, чужое. И вот тогда мне стало страшно. Знаешь, это так ужасно, когда вдруг становится ясно: мы совершенно чужие. И я подумала: что, если так будет каждый раз? Знакомишься с человеком, влюбляешься, ощущаешь счастье… И внезапно все уходит. Ты смотришь на человека, который только что был родным, и удивляешься: это – незнакомец, чужой и холодный.
Признаться, под конец ее монолога я слегка приуныл. В самом деле, что касается нашей истории, то все было легко, красиво и вдохновенно, с каштанами и шарманкой. И зачем Мари все испортила этим жутковатым завершением под шампанское: тоска одиночества, страх и все в том же роде!
– Знаешь, при желании можно припомнить миллион великолепных цитат про одиночество, – я приподнял свой бокал и взглянул сквозь пузырящееся золото напитка на задумчивое лицо Мари. – Все великие личности были одиночками. Дело в том, что, наверное, каждый человек по своей натуре одиночка. Штучный товар. Если я сам порой себя не понимаю, как меня может понять кто-то еще? Нужно просто жить и уметь видеть радость вокруг.
И вновь в Мари произошло неуловимое изменение – словно исчезла одна из красок в радуге. Она чуть презрительно усмехнулась:
– Ну, конечно. Только я – не великая личность, я – обычная девушка и хочу встретить не просто хорошего любовника, но сердечного друга. Понимаешь?
– Более-менее, – покачал я головой и с ободряющей улыбкой приподнял свой бокал. – Выпьем же за это!
– Выпьем!
Она махом опорожнила свой бокал и облизала мгновенно вспыхнувшие алым цветом губы.
– Все понятно, ты даже не хочешь попытаться меня понять – очень уж это неинтересно! Гораздо интереснее поваляться в постели и потом просто красиво распрощаться с самыми приятными воспоминаниями.
Как хотите, но после всей романтики дня эти слова меня покоробили, невольно заразив долей раздражения.
– Разумеется, ты бы предпочла, чтобы я распахнул тебе свои объятья: приди, дочь моя, исповедуйся, я выслушаю тебя от начала и до конца, а потом всплакнем на пару! Так, что ли? Нет уж, извини, дорогая Мари, – очевидно, ты перепутала меня с кюре.
Наверное, прозвучало все это чересчур холодно и насмешливо. Несколько секунд в комнате стояла звенящая тишина; когда я наконец осознав собственную грубость, уже готов был бухнуться перед красавицей на колени и просить прощения, Мари вдруг неожиданно рассмеялась – довольно легко и беспечно – и разлила по нашим бокалам шампанское.
– Стало быть, насколько я поняла, после всей нашей сегодняшней любви ты мне не сделаешь предложения руки и сердца. – Она даже подмигнула, дерзко улыбаясь мне, поднимая свой бокал. – Да и бог с тобой – представь себе, я еще тоже толком не нагулялась. Кроме того, вполне возможно, что мы с моим любимым все-таки помиримся, и он покается передо мной во всех своих грехах. Никто не знает, что будет завтра. А пока – будем пить за свободу!
Клянусь – она мне озорно подмигнула! От столь резких поворотов дамского настроения я язык проглотил, но послушно поднял свой бокал:
– За свободу!
– За свободу, дорогой!
Звон бокалов, допитое шампанское, и вслед за тем Мари, словно решив уморить парня своей дивной непредсказуемостью, вдруг накинулась на меня, головокружительно прильнув пульсирующим телом, с первым же прикосновением губ едва не заглотив всего с потрохами.
Разумеется, я тут же позабыл все свои ехидные комментарии и скорбные мысли о холостяцкой свободе – я любил и был любим, значит, в тот момент ощущал себя абсолютно счастливым. Все закружилось в дивном вальсе и сумасшедшем танго, завершившись очередным провалом в пропасть счастливых сновидений.
– Кстати, та афера с вашей славной Лулу…
Уже наполовину во сне, я еще слышал реплику Мари и даже пытался поддержать диалог.
– Наша славная Лулу…
– Так вот, та афера…
К этому моменту я уже сладко спал.
