Образ учителя встал перед его взором вместе с заброшенной школой, вернув с собой минувшие годы, переселившихся в Рисен людей, покойников, которые уже не могли собраться и спросить, почему звонит звонок. Лесник сел на желтый скрипучий стул. Всю ночь он в тысячный раз перечитывал «Государство и революция», знал, что все там сказано правильно, но вот об этом там ничего нет. И как получается, что ты возвращаешь к жизни умершего от рака горла учителя Димова, даешь ему лист и просишь написать десять лозунгов? Лесник стал читать лозунги, написанные им на листке из блокнота чернилами для телеграмм:
«Кому ты оставляешь землю?»
«Куда девалось твое кооперативное сознание?»
«Если каждый убежит, родные дома опустеют. Останься!»
«Доведем до конца начатое, трудности нас не страшат!»
«Вернитесь! Еще не поздно!»
И так далее, до последнего лозунга:
«Почему?»
Когда он дошел до него, глаза его увлажнились. Почему? Почему? Почему?
Он кооперировал землю в этом селе, выворачивал наизнанку человеческие души. Привезли первый трактор, духовой оркестр играет «Интернационал», трактор пашет, оставляя позади себя облака синего дыма. Люди идут за ним по распаханным межам — одни подпевают, другие тихо ругаются, третьи плачут. Стоя возле тракториста, Лесник смотрит на горизонт, в сияющую даль коммунизма, а над головой его трепещет красный флаг. А потом Лесник стоит перед навесом Велико — цокает языком, удивляется: ведь Велико первым записался в кооператив, и сколько там у него было земли — какие-нибудь двести соток. Не потребовалось никакой агитации — он просто взял карандаш, послюнявил его и подписался. Лесник обнял его, а Велико вернулся домой, помылся, переоделся, взял веревку, которой вяжут Снопы, перекинул ее через балку навеса и повесился. Почерневший, с высунутым языком, висел Велико в петле, его босые ноги покачивались, не доставая земли.
Скажи мне, Лесник, что такое человек, спрашивал когда-то дед Стефан, который никак не мог побороть в себе сожаление о своих тридцати сотках бахчи возле моста. — Великое нечто — человек, дедушка Стефан, сказал ему тогда Лесник. Человек — это звучит гордо! — Гордо, спросил дед Стефан, а что в нем гордого?.. А когда Лесник возвращался домой, его жена Мария встречала его молча, потупив взор. Она была тихой по характеру. Молчала Мария, но Лесник знал, о чем она думает: ну зачем ты восстанавливаешь против себя людей, как пойду за водой, женщины не смеют словом со мной перемолвиться. Тогда он брал «Государство и революция», раскрывал перед ней страницы и, махая руками, объяснял, посреди ночи открывал перед ней прекрасные горизонты, которые он увидел и в которые навсегда поверил. Ради них, этих горизонтов, он терпел нечеловеческую боль, когда ему вырывали ногти, забивали в пальцы сапожные гвозди. Ради них он ушел партизанить в горы, давал клятву и сдержал клятву!
Почему?
Тяжело встав со стула, Лесник развернул рулон бумаги и взял в руку кисточку. Обмакнув в красную краску, начал выводить ею буквы, следя за тем, чтобы строчка внизу была ровной. Выводит он букву за буквой, а перед ним вдруг встает Спас в накинутом на плечи зеленом пальто с железной своей улыбкой на губах. Протягивает Спас ему тетрадь — возьми, говорит, Лесник, и спрашивай меня названия столиц, я все знаю. Хотел было Лесник бросить тетрадь на землю, но передумал, раскрыл ее и сказал:
— Хорошо, сейчас проверим. Столица Испании?
— Мадрид.
— Столица Австралии?
— Канберра.
— Правильно. Столица Эквадора?
— Кито.
— Венецуэлы?
— Каракас.
— Чили?
— Сантьяго.
— Ты смотри, чертяка! Столица Финляндии?
— Хельсинки.
Лесник швырнул тетрадку на плетеный стул из венского гарнитура, который Спас дважды купил у Иллариона вместе с домом.
— Мы ломаем головы, как решить текущие вопросы, — воскликнул он, — а он, видите ли, географию учит!
— А почему бы мне не учить? — спросил Спас. — Время у меня свободное есть. Сейчас, Лесник, все кинулись учиться.
— А зачем тебе знать все столицы?
— На всякий случай, может, и понадобится. Ведь гвоздь видишь на земле — подымаешь. Ежели кривой, выпрямишь молотком — может, пригодится. А тут тебе не какие-нибудь гвозди — столицы!
Говорил, чертяка, так, словно эти столицы на земле валяются и только и ждут, чтобы кто-нибудь их подобрал, выпрямил молотком и оставил у себя на всякий случай — авось пригодятся! Уф! — выдохнул Лесник. Этот Спас преследовал его и во сне, и наяву. Всю жизнь с ним спорил, всячески его агитировал — и добром, и злом: дважды отправлял его в лагеря, чтобы за ум, наконец, взялся.
Лесник не раз видел во сне, что убивает Спаса — ножом в грудь, а потом просыпался, весь дрожа, в холодном поту, чтобы утром снова увидеть его ухмыляющуюся физиономию и прямую фигуру, восседающую на намозолившем глаза ишаке с большой головой.
