Мне становилось все хуже и хуже. Матёвчик нервничал, чертыхался, не зная, как мне помочь, на чем свет стоит бранил санитаров. А я думал, что напрасно он их ругает, ведь таких, как я, десятки, и каждому нужно оказать помощь.
— Владо ранило, — услышал я полный горечи голос друга.
Кому он это мог говорить? Может, санитарам? Нет, это подошел Медек.
— Ребятам нужны боеприпасы, — сказал Медек, наклоняясь надо мной.
Я ощущал его прерывистое дыхание. Он, видимо, старался определить, серьезно ли я ранен, а слова о боеприпасах были сказаны лишь для того, чтобы отвлечь мое внимание. Славный, хороший парень!
— Тебя отправят на перевязочный пункт, — сказал Матёвчик, — и там о тебе позаботятся.
«Позаботятся, конечно, должны позаботиться… Обо мне всегда кто-нибудь заботился: мать, отец, добрые люди, командир, друзья… Теперь обо мне позаботятся санитары. Только я в жизни еще ни о ком не успел позаботиться».
Не знаю почему, но именно в те минуты мне показалось, что я всегда был всем в тягость, что всегда доставлял людям одни неприятности и постоянные заботы. Мне не везло уже с самого детства. Помню, прыгали мы как-то с мальчишками через костер, ни с кем ничего не случилось, а я поскользнулся и упал, да так, что огонь прожег мне штаны; а однажды мы воровали картошку, хозяин поймал и выдрал меня, а остальным удалось преспокойно убежать. Правда, тогда я был неотесанный, нескладный мальчишка. А теперь я стал взрослым мужчиной. Мне бы следовало стоять на своих ногах, а я, беспомощный, лежу и жду, что меня понесут. Куда? На перевязочный пункт? Или прямо в госпиталь? Люди, окружившие меня, молчат. Должно быть, им страшно смотреть на изувеченное тело и залитое кровью лицо. Нет, я бы не хотел оказаться на их месте. Как хорошо, что я ничего не вижу, а только слышу их дыхание, их нервные, нетерпеливые шаги…
— Ничего, в госпитале тебя приведут в порядок, — утешал меня Матёвчик. — А там мы еще с тобой повоюем.
«Дружище, ты говоришь о госпитале, значит, плохи мои дела, очень плохи», — подумал я и, превозмогая боль, горько проговорил:
— А я-то надеялся, Матя, что мы вместе будем брать Лысую.
— Возьмем, Владо, обязательно возьмем, и за тебя постараемся, — успокаивал меня Матёвчик.
Как хорошо, что он рядом со мной. С ним мы всегда находили общий язык, потому что были ровесниками и самыми молодыми в роте. Но почему «были»? Что это? Предчувствие? Должно быть, я брежу! Определенно брежу… Боль иголками впилась в меня, я вслепую протягивал руку, чтобы за что-нибудь ухватиться. Лежать вот так, в кромешной темноте, невыносимо тяжело.
— Выпей, — предложил Матёвчик.
Я ощутил в своей ладони холод железной фляжки. Матёвчик подвел мою руку к губам, и я почувствовал во рту влагу. Водка! Он был удивительный человек, у него всегда находилось то, что требовалось именно в эту минуту. «Если бы и его ранило, мы попали бы в госпиталь вместе». Какая глупость лезет в голову! Во-первых, неизвестно, попаду ли я еще в госпиталь, а во-вторых, Матя обязан быть в числе первых, вступающих на землю нашей родины; Лысая — это и его гора. Он имеет такое же право, как и все мы, в том числе и я, не случись со мной эта чертовщина, стоять на вершине и ощущать дыхание словацких гор.
Послышался шум мотора.
— Санитары, — радостно закричал Матёвчик, — наконец-то!
Меня осторожно положили в машину. По дороге мы еще два-три раза останавливались, подбирая раненых. Хотел я спросить, куда меня везут, но, слыша стоны, постеснялся задавать глупые вопросы.
В госпитале мне смыли с лица кровь, и на какое-то мгновение я различил фигуры в белом. Значит, вижу! Нет, мне и в голову не приходило, что мог ослепнуть, хотя я и знал, что ранен в глаза, но сейчас, когда до боли ослепила белизна халатов, в горле вдруг застрял комок и трудно стало дышать, настолько явственно я представил, что мог ослепнуть, что всю жизнь мне пришлось бы ходить по миру с белой палкой, как старому Магелю из нашей деревни. Я никогда не жалел его, всегда обходил стороной, боясь, что он вдруг попросит меня оказать ему какую-нибудь услугу. При виде его у меня мурашки пробегали по телу: ведь это человек, который знает о жизни ничтожно мало и не может существовать без своей палки и без помощи окружающих. «Нет, — приказал я себе. — Ты не должен думать о старом Магеле, о глазах. Ты ведь видишь!.. У врача белый халат. А у сестры халат и косынка». Я видел их обоих. Или мне только казалось? Ведь когда человек слышит слово «врач», он сразу представляет человека в белом. Видел ли я врача на самом деле или то была иллюзия? Я прикоснулся рукой к голове доктора и нащупал платок. Я не видел его, но знал, что это платок.
— Лежите спокойно, — прозвучал мягкий девичий голос.
Голос Марии? Нет, Марию он мне не напоминал. Мария была первой женщиной, в которую я по-настоящему был влюблен. У нее глубокий грудной голос. А этот, пожалуй, напоминал мне Ангелу, девушку из нашей деревни. Как хорошо, что сейчас я могу думать об Ангеле!
— Врач скоро придет, — снова услышал я мягкий голос.