Он шел впереди легкой, оленьей походкой, и на сердце у него было легко и радостно, потому что он чувствовал себя более сильным, более крепким, чем «господин профессор» и его односельчане. К тому же батарея молчала, — значит, там все было в порядке. А вокруг весна бродила по лесу над озерами, невидимая, но физически ощутимая.
Когда попадалось незатопленное место, Гуменный разрешал несколько минут передохнуть. Садились на перегнившую землю, которая, казалось, играла, бродила под ними в глубинах, словно заправленная дрожжами и хмелем. Старшина угощал мадьяр табаком, и они жадно курили, думая каждый о своем. «Господин профессор» уже не имел желания произносить речи. Он сидел на пне, стараясь отдышаться, и его брюшко, которого раньше не было заметно, теперь тяжело поднималось под пиджаком. Лицо его приобрело кислое выражение. Только старичок, побывавший в Екатеринославской губернии тогда, когда Гуменного не было еще на свете, не впадал в отчаяние. Потешно жестикулируя, он рассказывал старшине, какие там, в далекой губернии, хорошие были девчата. Одна из них, Маруся-Маричка, и до сих пор жила в его сердце. Теперь она уже бабуся, — заметил Гуменный.
Но венгр не соглашался: Маруся-Маричка была для него вечно молодой!
Чем меньше оставалось до переднего края, тем более мрачными становились взгляды подносчиков, а старшина, наоборот, все больше веселел. Когда неожиданно послышалось татаканье пулеметов, подносчики настороженно стали озираться во все стороны. Гуменного забавляла эта необоснованная, преждевременная тревога, и он покрикивал еще энергичнее:
— Дьорше!
Вдруг ударила немецкая батарея. Высоко над лесом в прозрачном весеннем воздухе просвистел невидимый снаряд и грохнул, разорвавшись где-то далеко среди деревьев.
Мадьяры остановились, их испуганные взгляды заметались и под конец вопросительно остановились на старшине. Словно только этот высокий стройный юноша с открытым, простодушным лицом мог принести им спасение.
— Далеко, — засмеялся Гуменный. — Марш!
— Давай! Давай! — мрачно пошутил какой-то усатый длинноногий юморист в штанах-трубах.
Неожиданно в районе дамбы поднялась сумасшедшая стрельба. Застучали винтовки, затарахтели автоматы, зачахкали минометы. Гуменный сразу стал серьезным и напряженным. Тонко вздохнула его батарея. Он считал ее выстрелы, легко отличая их от выстрелов немецких орудий. Казалось, голос своей батареи он узнал бы среди тысячи похожих.
Зазвенел, вибрируя, воздух над самой головой. Взрывы ударили совсем близко, вода поднялась фонтанами, весь лес затрещал.
— Ложись! — скомандовал Гуменный.
Но его уж никто не слыхал. Необстрелянные, не привыкшие к огненному шквалу, добровольцы — подносчики снарядов — повернули назад и кинулись наутек. Они бежали молча, обгоняя друг друга, спотыкались, падали, при каждом взрыве бросались то в одну, то в другую сторону. Гуменный погнался за ними.
— Стой! Стой! — кричал он, но никто не останавливался. — Ложись!
Но никто не ложился.
Старшина видел, что противник уже переносит огонь дальше, к реке, и бегущие попадут как раз под него. Но как им это объяснить? Как им растолковать, что они сослепу бегут к своей гибели, что сейчас для них единственное спасение в том, чтобы броском кинуться вперед, к огневой, или в крайнем случае залечь на месте? Нагнав «господина профессора», который бежал, задыхаясь, последним, Гуменный заставил его лечь.
— Лежи!
Нагнал другого, третьего и тоже силой заставил лечь. Огненный шквал уже вздымался на пути их отступления, и остальные подносчики метнулись назад. Гуменный и их уложил на землю. Мадьяры лежали, вытягивая головы над водой. Видимо, они уже проклинали ту минуту, когда согласились добровольно идти на передовую с этими снарядами для советских артиллеристов. Старшина с удовлетворением отметил, что никто из них не бросил боеприпасов. Возможно, в панике люди совсем про них забыли, руки прилипли к мешкам и не выпускали их.
Гуменный лежал, напряженно прислушиваясь к шуму передовой. И не успел еще развеяться газ от взрывов, как он поднялся и пошел вперед. Все остальные послушно двинулись за ним. Теперь до их сознания уже как будто дошло, что своим спасением они обязаны этому юноше. Они видели, какой бешеный огонь бушевал там, куда они еще недавно бежали. И если бы старшина не догнал их и не уложил на землю, наверное, многих недосчитались бы сейчас. Поэтому они смотрели на русского юношу с удивлением и доверием. Когда Гуменный пошел быстрее, они тоже ускорили шаг, словно боялись отстать от него и погибнуть. Теперь они все следили за его рукой, как оркестр за палочкой дирижера. По его сигналу поднимались, ложились и снова вставали.
— Он, этот юноша, знает больше, чем мы, — неожиданно заявил «господин профессор» соседу, вытирая пот. — Он лучше нас видит, лучше нас разбирается в этом содоме. Нас уже, наверное, разорвало бы, если бы не он.