Над Ченстоховой буйствовал январь, полный снега и утопающих в нем немецких машин. Обращало на себя внимание полное настороженности и безмолвия небо, особенно та его часть, которая располагалась над Ясногурским монастырем, избрав своим центром шпиль башни. Фронт приближался к городу; вокруг его стен под пышным зимним покровом затаились огневые гнезда гитлеровцев. На уральских танках по Варшавскому шоссе стремительно продвигались советские танкисты. Преследуя отступающего противника, головное танковое подразделение генерала Румянцева ворвалось в город. Ясногурскую поляну наводнили жандармы в утепленных мундирах и солдаты вермахта в зимних шинелях. Каменные ступени, ведущие к вершине, плотно заполнились фигурами, будто на наклонной шахматной доске. Чудилось, что все они не взбирались к вершине, обозначенной шпилем наивысшей божественной высоты, а катились вниз. Ясногурская башня, целиком построенная местными мастерами из тесаного камня, сохраняла в период войны надменное достоинство. В ней не было ни единой живой души, а какой-то каменный ангел с шапкой снега на голове, смотревший на поле битвы, был гением молчания и заклятия, которое ничего не содержало, кроме тайны. В дни сентябрьского поражения 1939 года у этой башни не было времени ни сдаться, на победить, и она осталась в меру своей святости красноречивейшей немой. Но все-таки в тот год она, соблазнившись сентябрьским солнцем и превосходной погодой, осуществила великолепную проделку. Немцы возжелали взять ее наблюдательную вершину. Когда они ворвались через открытую дверь внутрь башни и уже добывали каменными ступенями ее высоту, на них обрушился грохот часового механизма. Недра пружин вдруг выстрелили клекотом пулемета. Как раз наступило время двенадцатичасового боя; обстрел из циферблата часов длился долго, ровно столько, сколько немецким солдатам потребовалось для взлета их фантазии и бегства. Солдаты свято верили, что в башне забаррикадировался польский отряд, и, хотя с момента боя часов там захлопнулось только время свободы, немцы три дня осаждали это время, считая, что там засел дух, который им привиделся. С той поры башня была свободна от такого соблазна и подобной фантазии, свободна от участия в чем-либо, кроме измерения времени. А теперь ее вершина на высоте ста пяти метров использовалась как наблюдательный пункт. Она стояла, возвышаясь над городом и монастырем, словно изгнанная из своего королевства, и была превращена в обычную наблюдательную вышку, зачислена на военную службу, обязана передавать донесения, лишена покровов нейтральности и одета в шинель вермахта. Вид ее был плачевным. Под ее стенами были сооружены бункера. Монастырь был превращен в казармы, подземелья — в военные склады, святыня — в публичный дом. Крики насилуемых женщин заполняли тяжелые своды, плюш и хоругви; казалось, что ночью там правит бал сатана, пойманный с поличным. Гитлеровские солдаты ходили осматривать открытую святую икону и расписывались в священных памятных книгах. Спокойной рукой там ставили свои подписи Франк и Гиммлер. Там также побывал инкогнито сам Гитлер, чтобы посмотреть, как открывают занавес, за которым находится образ ченстоховской богоматери. Все проходило так, как было принято, с той разницей, что в честь посещения Гитлером монастыря немцы сожгли в крематории концлагеря одного монаха. Это была сцена преступления и раскаяния, исполненная в одном акте — посыпание головы пеплом монаха в ускоренном ритме ситуации, когда нет времени найти горсть праха и хватают то, что есть под рукой. Этим пеплом Гитлер осыпал монастырь и символически и реально. Теперь немцы намеревались взорвать монастырь. Монахи знали о том, что под фундаментом роются ямы и туда закладываются авиабомбы.