— Найдешь ключ? — спросил Полевой, словно то, что вытекало из недоговоренного, было достаточным ответом. Для него было ясно, что теперь доверие должно заменить ему всю уверенность и всю правду. А если операция не удастся? На этот вопрос Борис Полевой уже дал ответ отцу Томашу. Тогда вихрь пепла вознесет их на небо вместе. Никто не обвинит их в отсутствии доброй воли, в отсутствии солидарности, которые возносятся выше окружающих их стен и раздвигают горизонт. Он проходил по витым лестницам, вдоль покрашенных в золото балюстрад, под серебряными навесами орлов и ангелов; дотрагивался до перил перчаткой, опаленной огнем. Он миновал распятого Христа на стене, ленивые балдахины и неподвижные хоругви, водоросли витражей. Коснулся знаменитейшей ручки двери этого монастыря и очутился в своих почетных покоях. Он не удивился тому, что приор ожидал его, застыв в гипсовых фалдах белой сутаны. Эти рамки из гипса и позолоченные блеском взгляды создавали единодушие, которое наклонилось из пропасти за ответом. Но ответа не было. Борис Полевой мог поделиться с приором лишь своей верой, которая была больше и тверже божеской веры, веры монастыря, подвергавшегося испытанию жизни, схватке двух противоборствующих сил.
— Может, мне распорядиться о ночных молитвах? — Приор задал этот вопрос как подчиненный воинской части большого дома, где высший авторитет находился теперь в руках главнокомандующего, которым является волей-неволей человек, держащий над их головой целость общей крыши, — Борис Полевой. Они здесь вместе, и ни он, ни они не могут покинуть этот дом.
— Вы имеете в виду всеночное бдение?
— Наше бдение продолжается уже вторую ночь…
— Эти упражнения излишни, братья-монахи могут поспать…
— Разумно ли это?
— Чтобы кто-то спал, кто-то должен бодрствовать…
— Это из Шекспира…
— И из нас, отец приор. Лучше всего подходим для бдения мы. Вздремните…
— Не могу…
— Из страха?
— Опасаюсь, чтобы не заснули другие.
— Занимались ли вы политикой?
— Еще нет…
— А теперь?
— Если мы перешагнем порог политики, то чем же станет наша вера? Не станет ли она орудием борьбы, как когда-то?
— Боитесь политики?
— Я не умею смотреть на политику в надлежащих пропорциях…
— В чем это состоит?
— Когда христианин предается политике, он хочет от нее всего или ничего, не удовлетворяясь малым…
— Небо или ад?
— Да.
— А чистилище? Разве вы, отец, не чувствуете запаха того пороха, который сжигает нам жилы?
— В глубинах нашего естества мы ощущаем жажду абсолютной чистоты…
— А преступления последней войны и молчание папы?
— У нас есть освенцимская чистота отца Раймонда Колбе…
— Капля на тернии…
— Нет, капитан, он жаждал жизни и отдал ее более жаждущему.
— Разве ничего лучшего сделать человек человеку не может?
— Мы большего не можем…
Полевой взглянул на часы, несущие груз уплывающего времени, на лицо приора Томаша, покоящегося в тепле своего тела, в мареве пространства, огражденного стенами, в содержании рожденной субстанцией укоренившейся веры, в произведении искусства, которое укрыло его религиозной оболочкой.
— Смо́трите, капитан, на часы?
— Армии маршала Конева освободили вчера Освенцим и в нем четыре миллиона европейцев, живых и погибших; саперы разминировали Вавель, Мариацкий костел и Сукенницы…
Слова Бориса Полевого подчеркивали аномалию увенчания головы приора этой информацией, ударяли в своды размеренно и выразительно, неслись зимним маршем армии, которая рождала мир из своих недр.
— Политика может быть высшей формой любви к ближнему. Разве вы, отец, не можете принять ее в этом смысле?
Приор улыбнулся, как бог, погрязший в грехе, объединенный с бесчисленными сонмами высших сил, которыми руководит, будучи выше текущих дел.
— Я в вашем распоряжении вплоть до разминирования монастыря.
— Союз слабый и сомнительный… Разве вас, отец, удовлетворяет убогое положение мира? Или это божеское убожество?
— Огульно принимаемое суждение — грех…
— Массы не правы, а толпа — глупа?
— Так не мыслю…
— Чего вы, отец, опасаетесь?
— Боюсь заблуждений всеведения и главенствующей силы человека.
— Божеского вмешательства не было… а сильное добро победило. Не так ли?
Приор съежился в своей сутане; его сущность, замкнутая в шеренги определенной функции мышления, питающаяся соком веры, слагалась из тесно прилегающих ячеек, творя застывшее состояние между его индивидуальностью и общественно развитым миром. Цикл плодородия философии замкнулся в пределы его ума. И это произошло независимо от длины цели, последним звеном которой он был. Казалось, что первый акт творения прошел через все поколения и теперь коснулся головы Полевого; подбородок, поддерживаемый грудью, заслонял сердце и прикрывал гортань, через которую проникал в его легкие воздух. Борис Полевой сидел напротив монаха Томаша. Приор не мог понять, в чем теперь заключается его опыт, а ведь это был опыт разделяющих их различий; его вера означала наличие готовой истины, готового бога, которого нужно не искать, а иметь заранее, означала наличие веры, переданной ему культом пожизненно.