— Wer ist da? — повторно прозвучал вопрос, полный страха и ужаса перед темнолицей и жестокой смертью, перед уже застывшими мертвыми телами солдат. Осторожно, но настойчиво немцы продвигались шаг за шагом вперед, словно запряженные в ярмо, будто глубоководники-водолазы, останавливающиеся раз за разом, чтобы глотнуть воздуха. Костел, заполненный тучей дыма, этого ладана, смешанного с угаром тел, качался, как огромная кадильница. Все эти солдаты различных вероисповеданий — католики, протестанты и кальвинисты — верили, что именно они наиболее истово чтят бога, были убеждены, что это они главенствуют в Европе в искусстве и философии, имеют лучшую систему власти и религии, лучших наставников духа, политики, поэзии и алхимии. Из пристройки, ведущей в ризницу, проникала через костельный неф железная команда, четыре дюжины фигур, изделия индустриальной конкисты, чьи тела составляли снаряжение эпохи мастерской алхимика, где главным лаборантом был Гитлер. Фигуры, наполненные угрозой, но в то же время и безвкусицей, ординарные, утонувшие во мраке, ползли к ней, дергаясь словно прикованные к каменному полу, ползли, подобно черным гусеницам, пожирающим мрак и ничего, кроме этого мрака, не создающим.
Миля увидела в черном зеркале то, что неумолимо приближалось к ней.
— Wer ist da?
«Вот как?! — подумала она. — Значит, они ищут меня? Присягнуть молчанию? Или перерезать эту ленту?» Указательный палец ее правой руки нажал крючок, и брызнул огонь. Две, три, четыре длинные автоматные серии открыли картину, тут же перечеркнутую огнем другой стороны. На камень пола падали солдаты; каски — одна, вторая, третья — летели с размахом, подобно камням, брошенным к ступеням алтаря. Дуло автомата извергало четкие знаки смерти; еще один взгляд на двери ризницы, в зеркало, которое с треском лопнуло и полетело к ней. Миля отступила на шаг; ее ступни нащупали обрывистый берег острова, окруженного яростной волной. Сверху летели куски штукатурки и серебро разбитых подсвечников. Палец Мили дергал крючок ППШ, отсчитывая время, отделяющее ее от последнего патрона. Одним движением она заменила запас пуль, навитых на пружину диска, и длинной серией сразу осадила прыжок к острову барахтающихся в черной пене солдат! Нет! Ее не похитят с этого острова, с места, которого они не могут понять и спешат дотянуться до нее забрызганными кровью руками. Миля слышит, как они попеременно стреляют и перезаряжают оружие. Пули, как щебень сквозь сито, просеиваются через стену, на которой растет неправдоподобность ее шансов. Подобно высохшему пласту торфа тлеет под ногами ковер алтаря, жар печет подошвы, дуло автомата обжигает ладонь; то, что можно назвать мыслью, доведенной до абсурда, проникает во все закоулки души: имя войны звучит во мраке ее именем. Не ошибается ли она? Нет! Все громче звучит ее имя, и, чувствуя на губах кровь, не в силах крикнуть, так как гортань душит жажда. Миля слышит раздающуюся от главных врат, словно из удаляющейся лодки, польскую речь.
— Миля! Миля!
Рота Никодима Незнанского заполняет костел; в ризнице слышится рык раненого медведя. Но Миля этого уже не слышит, она маленькими глотками, между одной и другой волнами крови, заливающей ей горло, пьет воздух. Ее укусила в шею змея, и тело оседает на подстилку тлеющего ковра. Железный клубок выпал из ее рук. Самые красивые ноги, нежные и сильные, которые так легко шагали по склонам гор, измерили пространство между Уралом и стенами этого костела, зарылись в прибрежный песок. В ее глазах виделась бесконечность, но этот мираж не причиняет боль. Она пришла сюда, чтобы жить. Ее охватывает шум прибоя; остров качается, но не уходит вглубь; светит над ней красно-золотой месяц, и свет от него льется, как по стеклу; кто-то подходит к окну и, чтобы лунный свет не бил в глаза, опускает занавес.
— Миля!.. Миля!..
Чей это голос? Брата или Эдварда? А может, это отец зовет ее в тайной надежде?
— Боже милостивый, смилуйся над ней…
Да, это его голос записывает ее имя в золотой молитвенник; это голос отца открыл книгу и указывает перстом на заполненную страницу.
Замерцал свет фонарика, и Никодим увидел лицо сестры, окропленное кровью, неописуемым образом выражающее гордость, суровость и доброту; лицо пастушки и солдата. Когда и у кого он видел подобное выражение? Нет! Такого человека он не знал. И вдруг он услышал из ее уст странный вопрос:
— Тебе очень больно?
— У меня ничего не болит…
— А когда умирал?
— Где это было?
— Не помнишь?
— Я еще не умирал…
— А под Ленино?
— То был, Миля, не я…
— Эдвард!..
— Это я, твой брат Никодим…
— Пойдем вместе, — проговорила она шепотом, и ее лицо, орошенное теплым светом, застыло облаком недосказанной мысли, тело словно опустилось на дно звездной ночи, нависшей над поверхностью моря.
Со всех сторон их окружало растерзанное железо, образуя как бы корзину, наскоро сплетенную из свежесрубленных прутьев лозы. Троекратный залп ударил в ризницу, словно в толстостенный котел, погрузившийся в глубь моря. Остров с самыми красивыми в мире следами ног всплывал из тьмы, и мир принимал его в свои объятия.