— Хозяин нашего плацдарма генерал Николай Иванович Логунов. С ним я имею честь познакомить вас. — Потом он обратился к Логунову: — Воины нашей бригады, товарищ генерал, хорошо знают русский язык, все понимают, так что прошу…
Логунов немного помолчал, окидывая глазами танкистов, которые внимательно и выжидающе присматривались к нему. Провел рукой по коротко стриженной голове, прикоснулся к биноклю, висевшему у него на груди.
— Этот плацдарм дорого нам обошелся, товарищи поляки, — начал он негромко. — И мы платим за него кровью каждый день и каждую ночь. Видимо, враг понимает, что не ради любопытства перешли мы Вислу. Он понимает, каким будет наш дальнейший путь. Когда же мы пойдем вперед? Одно знаю: ждать осталось недолго. А пока мы обязаны удерживать каждую пядь этой земли за Вислой. Вот и все, что я хотел сказать, товарищи поляки. Мы — сталинградцы, вы — вестерпляттовцы. Этого достаточно. Скорее умрем, чем отдадим завоеванное. Верно я говорю?
И хотя в армии не принято коллективно проявлять свои эмоции без команды, танкисты дружно ответили:
— Верно!
— Не отдадим!
— Смерть фашистам!
В просторном блиндаже, вросшем в привислинскую дамбу, Яворовскому вручили приказ, инструкции. Было два часа ночи. Офицер польского армейского штаба то и дело доставал из-под стола черную бутылку и полоскал ароматной жидкостью свой рот, горло. У него болели зубы. На лоскуте бумаги, лежавшем перед ним, карандашом начерчены контуры противоположного берега, островки, песчаные отмели. Следом за войсками здесь должен будет переправиться и милицейский отряд, возглавляемый ротмистром Яворовским. Сейчас его хлопцы отдыхают перед боем в окопах. Там не холоднее, чем в блиндаже. Подходят новые и новые группы. Пехотинцы, спешившиеся уланы, артиллеристы, связисты. Бронебойщики с длинноствольными ружьями. Санитары. Радисты. Люди в белых маскхалатах и теплых полушубках, в шинелях и коротких бушлатах. Может, это от их тел идет тепло — снег на брустверах стал мягким, податливым. А ведь еще вчера он был колючий, рассыпался в ладонях, будто сахарный песок. Кроме оружия, отдельные бойцы держали при себе свернутые боевые штандарты.
До рассвета еще далеко. Яворовский убежден, наступление и переправа начнутся в шесть утра, когда рассветет. Следовательно, три-четыре часа ожидания. В блиндажах командного пункта еще нет никого из высших военных начальников, а что они придут, догадаться нетрудно. Пучки проводов, присыпанные снегом, сбежались сюда со всех направлений. За суконной шторой, разделяющей блиндаж, разговаривают между собой офицеры связи. По голосам можно определить, что их много. Среди искусственных снежных валунов притаились мощные радиостанции с высокими антеннами и собственными электродвигателями.
Между двумя берегами продолжалась перестрелка. Время от времени трассирующие пули разрезали темное небо, тогда нетрудно было проследить, как далеко они залетали и где угасали. Но чаще сине-зеленые огни стелились над водой и исчезали в ней. Как и в предыдущие дни, горела Варшава. Кто знал город, мог точно определить, где именно, какой квартал горит. Иногда слышался громоподобный голос «толстой Берты», старинной пушки, которую фашисты привезли на специальных железнодорожных платформах. Где разрывались ее снаряды, никто не знал. Ходили даже слухи, что она из-за отсутствия боевых зарядов стреляет холостыми.
Ознакомившись с документами, Яворовский попросил разрешения выйти. Майор посмотрел на часы.
— Вы свободны до четырех ноль-ноль. Сбор в штабном блиндаже. Все работники варшавской администрации вызваны сюда в соответствии с приказом генерала Спыхальского. Понятно?
— Так точно, гражданин майор!
Пробираясь между солдатами, заполнившими ход сообщения, Яворовский ощущал на себе их дыхание. У самого поворота, за которым размещался милицейский отряд, Яворовский остановился: его внимание привлекла беседа, которую вели между собой двое жолнежей.
— А я не согласен, — протестовал простуженный голос. — Бывает дезертир несознательный. Испугается пули или танка, движущегося на него, и удирает.
— Трусами не рождаются, а становятся, — продолжал свое, видимо, старший по возрасту или очень утомленный, потому что слова произносил с придыханием.
— Может, и так. А где же совесть? Вы должны служить и за себя и за него, вы должны лезть под пули, а он, умник, потом придет на готовое? Нет, холера ему в печенку. Я этого не прощу. У меня есть брат по имени Лешек. А где он? Вот мы на Варшаву нацелились, за Вислу пойдем. Кто-то дойдет, кто-то упадет. А Лешек, здоровила, скажу я вам, пан Кобец, жеребенка через мостки перенесет, десять раз туда и десять обратно ради смеха и даровой рюмки. Он мог бы и косой бить немцев, как делали наши прадеды. Ан нет, Лешеку лучше, видите ли, в денщиках при его генеральском величестве Андерсе служить, штаны протирать. В Иран драпанул, скурвий сын! Я с честными людьми остался и вот второй год на фронте, Варшаву увижу. А он? Тьфу, стыдно об этом говорить. Стыдно называть его братом.