…Вчера вечером они вышли с орудием к этому дому. Вокруг грохот, ад кромешный. Три дня и три ночи их полк без отдыха дрался в Берлине. Он первым из всех полков костюшковской дивизии был введен в бой и яростно наступал со стороны Шарлоттенбургенштрассе в направлении на Тиргартен. Солдаты знали — это последние дни войны, а возможно, и последние ее часы, и вот те на — такое чертово пекло — всюду кровь и смерть. Дрались не щадя жизни, как дьяволы. Дом солидный, железобетонный, на перекрестке улиц. Темнотища. С другой стороны улицы смертоносными светляками строчил в них гитлеровский пулемет. Оттуда же били минометы.
— Хлопцы, — крикнул капрал Сыгурский, обращаясь к расчету своей 76-миллиметровки, — а что, если затащить пушку на второй этаж и оттуда жахнуть, а?!
— Не выйдет — лестница узкая.
— Да и пушка тяжелая.
— А если попробовать помаленьку?
— Попробовать можно…
Бахнул миномет, рвануло, посыпались кирпичи, взвизгнули осколки. Вскрикнул Зигмунд Сенковский, схватился руками за живот.
— А, черт, достали!
— Сволочи!
— Свести станины, пушку наверх! — рявкнул Сыгурский.
Санитарка оттащила в сторону стонущего Сенковского.
Обдираясь об углы на темной узкой лестнице, чертыхаясь, напрягая последние силы, обливаясь потом, но все-таки втащили свою 76-миллиметровку наверх и установили в комнате на втором этаже. Изготовили к бою, жахнули через балкон: раз, раз, раз! С левого фланга вторили им тяжелые советские танки. Смолк пулемет, перестали тявкать минометы. Бросками, укрываясь за углами, выступами и дымящимися развалинами, пошла в атаку наша пехота. На участке полка бой не стихал. Уже светало, когда стрельба наконец прекратилась. В ушах стоял монотонный звон. Чепига с ненавистью смотрел на чужой, враждебный, перепаханный войной город. Со второго этажа видно было далеко. Дым и пыль окутывали торчащие трубы, ребра домов. И необычайная тишина. Это его чуть тревожило. Он повернулся к Сыгурскому, который, опершись о стену, смолил цигарку:
— Что-то у них там больно тихо, а? Как бы швабы опять какой номер не выкинули.
— От них всего можно ждать. Схожу-ка вниз, узнаю, как там Сенковский.
Сыгурский бросил окурок, стряхнул с себя известковую пыль и ушел. Расчет орудия спал кто где лег.
Чепига смотрел на город. «Подумать только, где этот Берлин! А мы все-таки дошли до него, и хоть дьявольски дорого нам это обошлось, мы их достали и теперь уж не выпустим».
Перед наступлением на Берлин Сенковский читал расчету воззвание. Отдельные места из него Франек помнил чуть ли не наизусть:
«Костюшковцы!
В течение двух лет совместно с дружественной Красной Армией вы наносили сокрушительные удары по гитлеровским войскам. Ваш боевой путь — от Ленино через Прагу, Поморский вал, через Одру, боевой путь, овеянный славными победами — близится к завершению.
Костюшковцы!
Вы идете штурмовать логово фашистского зверя. Вам оказано великое доверие. Вы, сыны непобежденного народа, с гордостью водрузите на руинах Берлина бело-красное знамя — символ страны, которая выстояла и будет стоять вечно!»
Ему не забыть, как оживились ребята, выслушав все это.
— Вперед, на Берлин!
— А что, неужто не заслужили?
— Ясно — заслужили. Теперь мы им покажем!
— Отомстим, хлопцы, за Варшаву, за мою Старувку!
— За всю Польшу!
«Бедняга Сенковский, жив ли еще? Что-то Сыгурский долго не возвращается», — думает Чепига и вдруг видит, как из-за дома, откуда совсем недавно строчил немецкий пулемет и сеяли смерть минометы, выползает советский танк Т-34, а на нем полно солдат. Они что-то кричат, размахивают шапками, поют, доносятся звуки гармошки:
«Калинка, малинка, малинка моя…»
Чепига оторопело протирает усталые глаза. Танк останавливается, русские спрыгивают на землю, навстречу им бегут наши солдаты, все обнимаются, целуются, вверх летят шапки, наяривает гармошка, солдаты палят из автоматов.
И лишь теперь Франек начинает понимать, что все это значит. «Поди ж ты, дождался он все-таки этой минуты! Конец войне!»
Чепига вскакивает, тормошит хлопцев:
— Вставайте, ребята, вставайте! Война кончилась! Скоро домой!
Но где там, ни один даже головы не поднял.
Чертыхались, бормотали что-то невнятное, переворачивались на другой бок и продолжали спать. И тогда он, ни о чем больше не думая, скатился по лестнице вниз и угодил прямо в объятия рослого гвардейца:
— Конец войне, союзник, конец войне, мать ее растак! — кричал тот.
— Холера ей в бок, — подхватил Чепига.