Они сжали друг друга в крепком объятии, так что затрещали ребра, троекратно расцеловались по-славянски, по-братски. Раскурили самокрутки, достали из карманов фотографии. Гвардеец Березкин родом был из-под Рязани. Ждут его там жинка и трое ребятишек. А Чепигу ждет Анда с сынками, близнецами Болеком и Юзеком. Ждут стосковавшиеся бабы своих мужиков, ждут и дождаться не могут.
— Пусть блины ставят, бани топят, постели стелют — того и гляди их мужички тут как тут окажутся. Ох, держитесь тогда, женушки! Так говорю, братишка?
— Точно! — смеется Чепига и добавляет: — А увидят, почитай, все село сбежится!
— Ну, ясно, сбежится. А мы не в долгу: милости просим. И выпьем, и закусим с соседями по доброму обычаю, и о войне порасскажем, и о Берлине. Поживем еще на этом свете, брат мой поляк, поживем!
— А ясно — поживем!
…Сидит себе утомленный боем артиллерист Франек Чепига под стеной разбитого берлинского дома, щурит глаза от задымленного солнца и уносится мечтами в Калиновую, к своей Анде…
…А припекало калиновское солнышко, ох и припекало. В животе у Франека бурчит: припозднилась что-то Анда со снедью. Он чуток вздремнул — ведь чуть свет вышел в поле. Анда подошла тихонько, украдкой. Поставила миски под грушу. И вдруг ощутил Франек запах ее тела, услышал шепот: «Завтрак, Франусь». Не открывая глаз, обнял он жену рукой. Припала она к нему молодым телом, прижалась грудью, полной, упругой, обожгла жарким свежим поцелуем. Свалились они в борозду, закружилась, запахла весной и страстной любовью свежевспаханная калиновская земля…
— Чепига, Чепига! Ты погляди, как парня разморило! Спит что твой суслик. Вставай, а то проспишь все царствие небесное!
Сыгурский тормошил Чепигу за плечо, а тот спал, опершись головой о колени. И только когда капрал дернул его посильней, Франек открыл наконец глаза.
— Что такое? Вздремнул я, кажись, малость. А вы вернулись?
Но Сыгурский уже распоряжался:
— Ребята, марш за мной. Тащим нашу «старуху» вниз и двигаем отсюда. Пора домой, ребята! Не зимовать же здесь!
— Что правда, то правда.
Заспанный, усталый Чепига медленно поднялся, поглядел на свои натруженные исцарапанные руки и подумал, что дьявольски тяжело будет эту 76-миллиметровку стаскивать обратно на землю.
Было еще далеко до полудня, но отец уже нетерпеливо ерзал и почесывался, сидя за рабочим столом. «Наверно, весна ему покоя не дает», — думает Пепик, но не в осуждение отцу, и как ни в чем не бывало продолжает орудовать напильником.
В Праге стало весело. Вчера вечером гестаповцы стреляли, а народ срывал немецкие вывески, кричал «Ура!», «Долой фашизм!», бросая в Влтаву немецкие маршрутные дощечки с трамваев. Пепик был на улице до самой ночи. А когда наконец пошел спать, то боялся, что прозевает самое главное, что «ура» загремит по-настоящему прежде, чем он проснется. Но субботнее утро было душное и спокойное, и отец загнал Пепика в мастерскую, словно ничего и не случилось.
Ах, какое несносное, медлительное утро!
Улица Старого Города, где находится слесарная мастерская отца Пепика, живет не торопясь. Только здесь и там бакалейщик или портной стоит на скамеечке перед витриной своей лавочки и смывает немецкую надпись со стекла. Прохожие издеваются над ними: что, проспали вчерашний день? Давно уж пора было смыть, вчера стирали, сегодня, говорят, будут только писать новые. Бакалейщик, повернувшись лицом к стеклу, свирепо крутит толстым задом.
«Уй, уй», — свистит по железу напильник Пепика. Скоро ли? Скоро? Этот вопрос сверлит кудлатую голову Пепика, и он пуще всего боится прийти слишком поздно. Вдруг на отцовском столе, где среди напильников, французских ключей и других измазанных инструментов валяются письма и заказы, дребезжит телефон.
— Мастерская Гашека, — привычно отвечает отец, но вдруг замолкает, глотает от волнения слюну и совсем другим голосом кричит: — Да? Сейчас иду!
Он кладет телефонную трубку, ищет шапку, бросается к стене, обшитой досками, с трудом просовывает в узкую щель свои короткие толстые пальцы, дергает доску так, что вся хибарка трясется, и, отодрав ее, швыряет на пол; затем одним рывком он вытаскивает винтовку из глубокого тайника между стеной и досками. Побагровев от натуги, еще глубже всовывает руку в тайник, нащупывает что-то кончиками пальцев и вынимает пакет, завернутый в вощеную бумагу. Когда раскрывает его, слышно, как звякают патроны. Один, другой… пятый, шестой… Отец набивает ими карманы, щелкает блестящим от вазелина затвором. И уже спешит к дверям, держа винтовку обеими руками, готовый к бою. Только на пороге отец вспоминает о присутствии Пепика. Оборачивается немного растерянно, словно его застигли с поличным. Чтобы скрыть свое смущение перед сопливым мальчишкой, отец кричит:
— Беги к маме и ни шагу из дома, не то руки и ноги тебе переломаю!