Разведка, грохотанье в дверь, местонахождение которой я не мог точно определить (я остался при раненых), перекличка и уговоры продолжались довольно долго. И вот перед темным домом, точно клок сена, который только что схвачен огнем и который разжигают маханием в воздухе, появился какой-то фонарь — он держался в воздухе и двигался сам собой. Раздалась команда снять раненых. Зора перекинула ремень винтовки через шею и шагнула к раненому, коня которого вела под уздцы, — все это я скорее чувствовал, чем видел. Она немного повозилась и сказала:
— Помоги-ка, Секулич!
Я помог ей, и мне нисколько не было трудно — впрочем, в конце перехода или когда на марше случалось что-нибудь новое и неожиданное, у меня всегда появлялось «второе дыхание». Я отдал свой ручной пулемет товарищу, чтоб он отнес его в дом, а мы с Зорой быстренько переплели руки, и, когда раненый сел на них, я неожиданно для себя самого сжал Зорино запястье. Она никак не отозвалась на это. Но мой большой палец лежал у нее на пульсе, и, кажется, я слышал, как этот пульс отбивает что-то неясное, но очень тревожное — какое-то мое воспоминание.
Мы вошли в большое, от долгого безлюдья выстуженное помещение, едва освещенное только в центре, где находился очаг, на котором давно не разводили огня, и где, держа в руке закопченный фонарь, стоял небольшого роста угловатый парень с босыми ногами, на которые падал мутный, протканный темными волокнами свет фонаря. Ноги эти почему-то привлекали внимание прежде, чем можно было отдать себе отчет, чем именно. И как только мы внесли раненых и посадили их на треногие табуретки, а следом вошли все остальные и начали оглядываться по сторонам, не зная, что делать дальше в этом помещении, — парень с фонарем направился к двери, ведущей внутрь дома, вышел и закрыл и дверь и свет. Оставшись в темноте в совсем незнакомом доме, мы встревоженно загомозились, словно темнота вдруг стала превращаться в опасность.
— Эй ты, куда унес фонарь? — крикнула Зора, которая в подобных обстоятельствах сразу берет на себя заботу об огне, освещении и пище. Но никто ей не отозвался. Тогда свет карманного фонаря смешал и разогнал наши тени и отыскал дверь в соседнюю комнату. Наш комиссар застучал в нее и сказал, не повышая голоса, точно тот, к кому он обращался, стоит за дверью, прислонившись к ней спиной:
— Давай сюда фонарь!
И парень в самом деле тотчас появился, будто стоял за дверью. Он неторопливо вышел на середину комнаты.
— Фонарь, — сказал он, — не мой, а хозяйский.
И поставил его на пол, точно желая сказать: вот, получайте, мне он нужен как собаке пятая нога! И не торопясь ушел опять в свою дверь. Но нам от хмурого, дымного света фонаря, который ни освещал, ни грел, намного лучше не стало — от заброшенного очага исходил сумрачный холод! И тогда к двери подошел пулеметчик — рослый, долговязый «пуце» — черногорец из Катунской нахии, которого в бригаде окрестили Органистом, потому что он даже в самых тяжелых боях отстукивал на своем итальянском пулемете короткие музыкальные фразы. Он любил шутить и поддразнивать — чаще всего жестом (меня, когда бы мы ни повстречались, он приветствовал, подняв ус и подвигав кожей лба, а вместе с ней и шапкой, которая была лишь ненамного чернее его лица), но самоуправства и разгильдяйства не понимал и не терпел.
— Эй, сербиянин, где ты там? — крикнул он и отворил дверь. Помолчал столько времени, сколько требуется для того, чтобы человек встал и подошел. Но никто не появился. Пулеметчик уперся рукой в распахнутую дверь, точно пробуя, может ли она еще открыться, и снова крикнул — на сей раз голос его отдался эхом в невидимом коридоре:
— А ну выйди, да поскорее! У нас тут раненые, и нам холодно!
Парень появился в дверях и стал вполоборота, сердито глядя на нас.
— Куда это ты все пропадаешь, брат? — спросил его пулеметчик. — Как все равно ныряешь: то ты тут, то тебя нету…
— А чего вам надо-то? — окрысился парень. И это получилось как у слуги, который хоть и идет выполнять приказание, но обязательно возражает хозяину.
— Полегче, брат! — сказал пулеметчик, подняв брови и приспустив на лбу шапку. — Мы ведь не немцы, не четники…
— А откуда я знаю, кто вы такие? На лбу-то не написано.
— Вот как раз на лбу и написано! Погляди-ка получше!
Парень поглядел, точно раньше не удосужился этого сделать. Но все-таки оказал:
— А чего мне глядеть? На лоб-то что угодно можно нацепить, особенно ночью…
Что ж, и правда можно, подумал я. В некоторых местах четники нацепляют на шапки пятиконечные звезды, когда идут грабить. Но наш комиссар прерывает мою мысль: он велит парню принести немного дров и углей.
— Дрова хозяйские, а я тут больше не служу.
— Зануда ты, хоть служишь, хоть не служишь! — наконец вышел из себя комиссар, сдержанный и неторопливый в таких случаях, как и на марше.
Разозлились в конце концов и остальные. Кто-то даже заговорил насчет платы за дрова.