Вот именно отсюда дядя Бася (младший брат отца, Аббас-кули-бек Софиев), и вел нашу родословную беков Софиевых.
Я не знаю, какой документацией он обладал, и, помнится мне, по его словам, в каких-то архивных документах было сказано, что дед, его отец, Искандер-бек Софиев, Александр Платонович, кавалерийский полковник или генерал-майор в отставке, «происходил из Тифлиского (?) бекства». Что это значит — я совершенно не представляю.
По рассказам отца, дед маленьким мальчиком был будто бы вывезен с Кавказа Лорис-Меликовым и отдан в Шляхетский, 1-й Петербургский Кадетский корпус, потом, вероятно, был в «школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров» (Николаевское кавалерийское военное училище) и вышел в кавалерийский полк, в какой, я не знаю, но, видимо, долгое время он служил в Ямбургском Уланском.
Отец говорил, что вышел он в гродненский гусарский (Варшавская гвардия)(?). Во всяком случае, жизнь деда была связана с Польшей. Он был женат на сестре Якубовского, всю свою жизнь прослужившего в Литве, в гвардейском Польском полку в Варшаве.
Кончил службу генерал-лейтенантом и в Польше Пилсудского, жившего в своем имении (или имении своей жены Жозефины).
В гродненской губернии Якубовские, Юзефевичи — литовские татары.
У деда был дом в Друздениках, где одно время, будучи в отставке, он был городским головой. Умер он, видимо, в начале Революции в Петрограде.
Из разговоров с отцом у меня сложилось такое впечатление, он о деде (моем) знал очень мало, рассказывал о нем очень путано и весьма неуверенно. Причем у отца была одна слабость — он любил присочинить, да попросту о своем отце много и не знал.
(Газетная вырезка «Свет и тени Архангельского собора» Н. Черникова, о вскрытии гробниц царя Федора Ивановича и Грозного — Н.Ч.).
19.
25/XII
Эти стихи в сущности пришли во сне, я с ними проснулся.
Возвращение к «Мыслителю» на Notre Dome, разные варианты все той же темы — с самим собой поединок — и в момент рождения, и в момент смерти, и на протяжении всего пути. Преодоление только в любви, в наиболее просветленные ее моменты полной взаимной отдачи.
И еще:
Это, думая о «Полярной Звезде» — декабристов и Герцена, чтоб навсегда стала путеводной.
Ватман… Плотная, хорошо проклеенная тряпичная бумага. На каждом листе английского ватмана есть видимое водяное клеймо, обозначающее время его изготовления и фамилию основателя династии бумагопромышленников — Джеймса Ватмана (1402–1459).
«…Пламя свечей было неподвижно. Вздыхал орган, блики света дрожали на золотой чаше, которую поднял священник и в которой была кровь Христа, спасшего мир. К чему же она привела, эта кровь? К кровавым крестовым походам, к религиозному фанатизму, пыткам инквизиции, сожжению ведьм, убийству еретиков — и все во имя любви к ближнему».
«Ночь в Лиссабоне», Ремарк.
Мысль стара, как мир, но беспощадно бесспорна. А для меня мучительно неизбывна с юношеских лет, с ужасов и мерзостей гражданской войны (все во имя любви к ближнему и справедливости!). И потом, в студенческие Белградские годы (кружок Зерновых), и в особенности под холодными и крутыми сводами готических соборов Европы, и особенно на высокой балюстраде Notre Dame de Poris у «Мыслителя».
Она мне и сейчас продолжает казаться более глубокой значительной и безысходной, чем все актуальные социальные проблемы нашей эпохи.
Все делается во имя любви и справедливости и какие страшные дела делаются.
Старо как мир, а по-прежнему страшно.
И я счастлив, что никакой не пафос борьбы, не огонь фанатизма, а слезы над «Му-му», над «Шинелью», над «Хижиной дяди Тома» пронизывали и потрясали мое детство (на всю жизнь!).
И все это сюсюканье о «добреньких», сюсюканье (под гордость!) о том, что жалость-де унижает человека — жалкий и тупой вздор как раз обедненных и иссушенных сердец, противостоящих подлинной, без уверток и оговорок, простой и великой человеческой доброте — источника человечности, единственно подлинного базиса для человеческой культуры.
А у русского народа всегда было: жалеть = любить.
«Она его пожалела».
Это отмечал и Л.Толстой.
Русская литература. «Иллюзии и сны» XIX века. Но какие иллюзии и сны! А вот пришел XX век и Маяковский гаркнул:
— Ваше слово, товарищ маузер!
