(…), и через заснеженную колючую проволоку, через удушье газовых камер, через едкий дым (…) печей и так далее и тому подобное окончательно иллюзии и сны XIX века были похоронены под пеплом Хиросимы.
20.
(Выписка из книги В.В.Сухомлина, 6 апреля 1941 года, о Бунине — Н.Ч.)
«…Бунин живет на вершине холма в вилле, предоставленной ему до конца войны знакомой англичанкой, уехавшей после падения Парижа на родину.
Кроме Буниных, на вилле живут два “молодых” эмигранта литератора, Бахрах и Зуров, поэтесса Галина Кузнецова и ее женоподобная приятельница, сестра философа Степуна».
Бунин рассказывает:
«Несколько лет тому назад Мережковский ездил в Варшаву, где тогда Философов издавал газету. Был принят Пилсудским! “Ну, что, как?” — спрашиваю. Хоть я вошел в кабинет, я сразу почувствовал присутствие Христа». Год спустя на мой вопрос о Пилсудском ответил:
— Обманул, сукин сын!»
Ездил Мережковский и к Муссолини. И опять: «Как только я вошел в его громадный кабинет в Палаццо, я почувствовал присутствие Христа. Дуче, — говорю ему, — хочу писать книгу «Данте и Муссолини». Он отвечает: «Синьор Мережковский! Piano! Piano!» (…). Однако после этого свидания Мережковский прожил целый год в Италии с женой на счет Муссолини. Через год вернулся в Париж и говорит: «Обманул, сукин сын. Денег-то больше не дает».
Теперь Мережковский чувствует присутствие Христа в (…).
21.
29/I 66 г.
Из письма М.Ф. Голенищевой-Кутузовой.
… Когда-то в пору далекой, если и не юности, то во всяком случае в пору расцвета сил, я неосторожно написал:
Увы, теперь это стало неким пророчеством, а одиночество — подлинным испытанием. И особливо в зимнюю пору.
Когда-то мы с Лелей (Ильей Голенищевым-Кутузовым), Алексеем и Евгением Васильевичем любили (правда, на словах, или больше на словах) «преодолевать» очень многие важные вещи в духовной жизни человека. Теперь мне на деле, преодолевая мое реальное одиночество, а в равной мере известную, увы, не изжитую («еще»!) не благоустроенность быта, приходится преодолевать ежевечерние неизбывные домашне-хозяйственные тяготы. Принести из колонки воды, из сарая уголь и дрова, затопить печь, сварить ужин, ну, и т. д. Я ведь еще работаю, преодолевая порой смертельную усталость, но работа приносит мне не только удовлетворение (каждая новая монография с портретами тысячи глистов, начертанных моим пером), но и поддерживает мои силы, не только не хуже, но порой и лучше, чем все Validoli, Valocordini, напиханные по всем карманам. Время от времени «скорая помощь» перетаскивает меня в больницу. И когда с великими предосторожностями (никаких резких движений) меня укладывают на электрический стол и прижимают к моим конечностям электропровода для электрокардиограммы, я упорно под простыней показываю кукиш инфаркту: «На-кось, выкуси!»
Кто знает, может быть, это и спасает, как тот же кукиш при встрече с черной сутаной.
Видимо настало время для нас с Ильей, когда нам ничего не остается, как преодолевать, упорно и неуклонно, и беспощадно сопротивляться, а для облегчения иронизировать над самим собой.
Я, конечно, очень жалею, что мне не попалась ни одна из статей И.Н. об Алексее (Дуракове — Н.Ч.).
Из вашего письма догадываюсь, что «Люба» это и есть жена Алексея, которая, судя по газетам, была с ним в партизанском отряде. Но та ли это гречанка, которую Алексей поработил, запустив в нее Державиным?
Ну вот, «полночь наступила»… и из тьмы веков со стен прирейнских замков доносится пение ночных сторожей: qe lobt sei qoft des Herr,
Ihm qeschol Lob, Preis ind Her,
И если я их не послушаюсь и не лягу спать, то завтра опоздаю на работу.
22.
31/I понедельник.
А, может быть, я и не прав.
Ведь только Ира чувствовала, знала мою «суровую нежность». А, ведь, я с каждым днем все плотнее и плотнее заковываю себя в холодную броню своей внешней сдержанности из-за всю жизнь присущей мне, «стыдливости», обнаружить излишнюю чувствительность. А, может быть, Игорю как раз и не достает теплоты, ласки, сочувствия. А ругани на его голову в его жизни довольно. Ругани, может быть, и заслуженной, но ведь ругань сама по себе никогда никого исправить не может, не может и помочь человеку, или только в том случае ругань может стать благом, если человек чувствует, что его ругают любя, потому и ругают, потому что любят и болеют за него. Беда в том, что Игорь этого не чувствует.
А, может быть, и действительно трудно что-то почувствовать сквозь мое раздражение, сквозь очень плотные жестокие слова.
И, однако, разве он не смог бы заметить, как я скоро «отхожу» и часто тут же с той же «стыдливой сдержанностью» и показной сухостью предлагаю ему «тарелку супа» или каким-нибудь словом обнаруживаю заботу или теплоту в интонациях.
