Дорога назад показалась раза в два длиннее. Косуля весила килограмм тридцать. Нес ее на плечах, поверх накинутого на них пледа, закинув ноги себе на грудь и придерживая их руками. А заодно и арбалет, который свисал на грудь на кожаном ремне, прикрепленном на манер ружейного к ложу. Первые метров двести косуля кажется легкой. Потом начинаешь постепенно сгибаться вперед под ее тяжестью. Примерно через километр я сбрасывал ее на землю, с трудом разгибался и садился отдохнуть. Зато быстро согрелся. До деревни добирался часа два. На подходе к ней меня прихватил дождик.
Односельчане встретили меня радостными возгласами. Им наверняка достанется часть добычи. Натуральный обмен здесь поставлен на широкую ногу. Фион встретила на входе во двор. От радости она аж взвизгнула. Я повесил косулю за задние ноги к брусу, выпирающему из-под крыши сарая. Рогами самец доставал до земли. Дальше и без меня справятся.
Я дал указания Фион:
– Приготовишь на обед печень, а на ужин мясо с хребта. Одну заднюю ногу отнесешь Йоро, вторую закопти. Шкура пойдет мне на плащ, сухожилия пригодятся на арбалет, остальное – на твое усмотрение, – и пошел в дом.
На столе меня дожидалась тарелка с вареной треской, лепешка, немного меда в чашке и еще одна чашка с коровьим молоком. На вареную рыбу я даже смотреть не мог. Намазал лепешку медом и съел с молоком. Потом улегся в постель, накрылся одеялом и овчиной. И пусть только какая-нибудь падла меня разбудит!
После обеда дождь прекратился, и я пошел купаться в море. Был отлив, самое начало. Я поплыл брасом. Отлив буквально вынес меня в море. Обратно плыл кролем, но продвигался вперед медленнее, чем брасом. На берегу стояли мальчишки, наблюдали, как я сражаюсь с течением. Так хорошо плавать, как я, они не умели, хотя выросли на берегу моря. Да и шибко тут не поплаваешь. Даже сейчас, в июне, температура воды, как в Сочи зимой, – градусов десять-двенадцать. Я добрался до мелководья и дальше пошел, потому что руки устали грести. Пацаны ждали, когда я вытрусь и оденусь. Их, как и людей шестого века, очень заинтересовали татуировка и шрам на животе.
– Что там нарисовано? – спросил самый смелый или любопытный.
– «Роза ветров», – ответил я на английском.
Это им ничего не говорило.
– Герб моего рода, – добавил я на смеси латыни и валлийского и показал гемму на своем перстне-печатке.
Теперь было понятно. Про шрам не спросили. Наверное, слышали о нем. Мои бабы должны были рассказать о шраме всей деревне еще в первый день. У них тут так мало интересных новостей.
Вечером провел очередную тренировку. Когда они работали парами, заметил, что играют в поддавки – бьют по подставленному мечу. Не специально. В мозг въелось, что своего бить нельзя, вот рука и направляется туда, где не заденешь тело приятеля. Да и самому не хочется получить от него в ответ. Только в бою будет враг, а не приятель, там поддавки кончатся смертью.
Я остановил тренировку. Объяснил им эту ошибку и приказал подходить по одному и биться со мной. Мало кто парировал больше двух моих ударов. И получал по плечу так, что ронял меч.
– В бою остались бы без руки, а потом и без головы. Там вас жалеть не будут. Так что, если вам дорога жизнь напарника, не жалейте его, и он пусть не жалеет вас, – объяснил я им.
Дело сразу пошло веселее. То тут, то там кто-то вскрикивал от боли или ронял меч. Но никто не ревел и не сдавался. Я переходил от пары к паре, брал сначала одного за руку с мечом, став сзади него, и фехтовал вместе с ним, чтобы почувствовал, как надо наносить и блокировать удары, а потом то же проделывал с его напарником. Так меня самого научили косить. Теоретически я знал, как надо махать косой, но она почему-то все время встревала в землю. Видя, как я уродуюсь с одолженной у него косой, мой сосед по деревне Саша Шинкоренко, потомственный крестьянин, поскольку не потомственных крестьян не бывает, просто некоторые не знают свою родословную, встал сзади меня и моими руками прокосил пару метров. И я сразу научился.
Наевшись мяса и на ужин, я половину ночи радовал Фион. Наверное, она пожалела, что много мяса отдала соседям. Теперь она после занятий любовью только смеялась. И болтала. Я уже понимал многое из того, что она говорила, но сам говорил пока с трудом. В валлийском языке, как и в любом другом, есть свои тараканы. Некоторые звуки, которые не встречаются в других языках; несколько согласных подряд, что бывает и в других; ударение, которое почти всегда на предпоследний слог (во французском всегда на последний); прилагательные, которые следуют за определяемым существительным, что возможно и в русском. Кстати, валлийский показался мне ближе к русскому, чем английский. Может, потому, что легче давался. Впрочем, если бы меня и английскому учили в постели после занятий любовью, наверное, и он показался бы намного легче.
