Я стиснул зубы, поиграв желваками. Улыбка сникла, потом угасла. На смену ей наконец-то пришло дельное соображение: пообщаться с хозяином топора и выведать у него кое-что из местных реалий. Для этого пришлось покинуть разлапистые ветви гостеприимной сосны на окраине леса, с которых я и рассматривал окрестности.
Обнаружить дровосека было несложно, хотя бы потому, что он ни от кого не прятался, как, впрочем, и никого не отгонял, а стоял как раз там, где один из огородов схлестнулся с лесом в невидимой борьбе за жизнь. Возле «рыцаря пилы и топора» лежали пара берёзовых стволов, спиленных загодя, куча обрубленных и уже увядших веток и с десяток отпиленных чурок. Вот их-то он и рубил на поленья, ставя по очереди на самый толстый пень.
Роста дровосек был среднего, сухощав и подвижен. В белом рубище, подпоясанном веревкой, в чёрных штанах и – неожиданно – в сапогах. Я сразу кратко определил его статус: крестьянин, безуспешно мечтающий о зажиточности. Несколько минут понаблюдал за его умелыми действиями, попутно убедившись, что он один. И лишь потом решился привлечь внимание, стараясь сделать это помягче, чтобы крестьянин с перепугу не отчленовредительствовал себе что-нибудь жизненно-нужное.
– А что, отец, немцы в деревне есть? – брякнул я первое, что взбрело в голову, придав вопросу непонятную интонацию, – то ли «своего» на оккупированной территории, то ли шутника, изнывающего от безделья.
«Отец» – как стоял вполоборота ко мне, замахнувшись для очередного удара по березовой чурке, – так и замер истуканом, предварительно вздрогнув всем телом и едва не выронив топор. Потом медленно-медленно развернулся ко мне лицом, при этом топор приопустился до уровня плеч, словно бы привёл его в боевое положение, готовясь рубануть справа по короткой диагональной дуге… Если, конечно, у его топора существовало это «боевое положение», в чём я обоснованно усомнился, глядя на треснувшее топорище и выщербленное лезвие. Рубить им, вообще-то, ещё можно было, но лучше всего молодую поросль, не толще руки. Можно было даже замахнуться и на более толстые стволы, но уж ни в коем случае не на матёрого спецназовца.
Сам же «отец» годился мне в ровесники, но только какие-то чересчур помятые жизнью. Похоже, судьба вытворяла с ним абсолютно всё, что хотела, напоследок одарив двойным комплектом морщин.
– Закуривай, батя, – протянул я ему открытую пачку «Кэмел», стараясь разрядить обстановку.
– Благодарствуйте… э-э, свой табачок имеется, – героически совладав с шоковой немотой, выдавил из себя «батя», не меняя позы.
– Вот и закуривай, раз имеется, покалякаем, – миролюбиво присел я на корточки перед ним, из дипломатических соображений как бы подставляясь под удар. – Да что ты всё в меня из топора целишься? Прицел запотеет.
– Мало ли… Ходют тут всякие, – не снимал он с меня касания цепких глаз, но топор, поколебавшись, опустил.
– Вот всяких и руби, а своих нечего, – добавил я металла в голос, внимательно наблюдая за его лицом. – Развелось лесорубов – по лесу не пройти.
Заслышав властные нотки, «батя» подобрался, взгляд приобрёл виноватый оттенок.
– Да где они, свои-то? – неопределённо махнул рукой крестьянин. – Драпают поди…
– «Драпают поди»… – передразнил я его. – Тебя, батя, как кличут-то?
– Митричем меня кличут.
– Вот я и говорю, Митрич, германец в деревне имеется?
– Боже збавь! – торопливо перекрестился он, размашисто и, похоже, привычно. – Нам и хранцуза во-о-о как хватает… А ежели ещё и германец…
– Стоп! Ты что такое несёшь? Я ж шутил… Какой француз?!
– Знамо дело какой – Буонопартий… Третьего дня пожаловали, раны зализывают.
– Эк, горазд ты заливать, Митрич! Да будто и не пьяный… Откуда ж в вашей-то Козощуповке Обалдуевского округа Бонопартию объявиться? Ты чё, мужик?
Мне показалось, что Митрич задохнулся от возмущения, хватая ртом воздух. Он в сердцах воткнул топор в пень и, оглянувшись на свою избу, выпалил:
– Какая Козощуповка! Забродье мы… А Буонопартий откуда надоть – оттель и объявился… не моего ума это дело! А остановился он, супостат, через три избы от меня, у Прокопа Семенихина, там побогаче будет…
– Ну, дела-а… – протянул я задумчиво, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, – вот только Наполеона мне и не хватало.
В самых смелых предположениях своих, интересуясь у Митрича диспозицией, я ожидал, как верх неожиданности, услышать, что в деревне – гитлеровцы в лице «дойчен зольдатен унд херр официрен Вермахта», ну, в крайнем случае, что зондеркоманда СС – как апофеоз юмористичности. Но чтобы напороться на действующую наполеоновскую армию?! Ну, знаете, господа вербовщики, за такие сюрпризы можно и по рылу. «Пуркуа па, месье?»
– Во-во! – поддакнул Митрич. – Токмо так-то они его и величают, промеж собой… Наполеон. Самолично слыхал.
– Слыхал, говоришь?.. А ну, побожись.
– Да вот те истинный крест! – рьяно перекрестился он. Жестами, явно отточенными ежедневными тренировками.
Между тем солнце наконец-то вырвалось из облачного плена и залило полнеба золотистым светом. Деревня понемногу оживала, наполнялась звуками, где-то невдалеке переговаривались женские голоса.
