– Слышь, мил человек, а тебя как звать-то? – спохватился Митрич.
– А зови Алексеем, не ошибешься, – отвлёкся я от раздумий.
– А вот пошто ты, Алексей, так вырядился – равно аки леший? Зелёный весь… пятнами. Да ишо размёлеванный какой-то. Я как узрел, ну, думаю, всё, Митрич, отстучал ты своё топориком, никак нечистый пожаловал… Ей-богу, чуть было Кондратий меня не облапил.
– Эх ты, Митрич-Митрич! Хоть и не из Козощуповки, а всё одно – дерёвня ты дерёвней. С лешим он меня сравнивает. Да это ж новая партизанская форма. В аккурат, с неделю назад получили.
– Партизан стало быть! – облегчённо выдохнул Митрич. – Ну-у-у… а я-то уже… чуть было… А ты эта… Чьих будешь – из гусар? Аль из Василисиного воинства?
– Из как… кого воинства? – аж поперхнулся я. – С каких это пор бабы командовать стали? У вас что, мужиков рожать заставили да в юбки рядиться? Что за Василиса такая?
– Ну-у-у… Скажешь тоже – баба! Да она трёх мужиков стоит! Старостиха Василиса Кожина… из Юхновского уезда. Её хранцузы – о как боятся!
Он определённо нравился мне всё больше и больше. Подсознательно. Ненавязчиво. Этот простой русский мужик, проживавший у счастья на задворках, в приймах, даже не двоюродный, а так – седьмая вода. Было в нём что-то неуловимо «расейское», то изначальное, что потом по крупице теряло каждое последующее поколение, а к моему – уже почти ничего и не осталось. Так – чужие слова да глаза неверящие.
Примолкший было, Митрич дёрнулся, видать, что-то не сходилось в его мыслях:
– Слышь, Алексей, гришь неделю назад, а форма-то заношена, вон даже дыра возле локтя.
– Глазастый ты мужик, Митрич, так и зришь насквозь. А вот мозгами раскинуть – недосуг. Заношена, говоришь. А ты представь себе – воюем. За неделю же не токмо форма – люди до дыр стираются. Хоронить, бывает, не то что не в чем, а и некого… Ты вот чего. Коль так о моей форме заботишься… Принеси-ка мне одежонку переодеться.
Лицо крестьянина враз приобрело кислое выражение.
– Да не жмись ты, дядя. Я тебя тоже чем-нить одарю… – пришлось для убедительности порыться в карманах. – Вот, к примеру…
На моей ладони лежала диковинная для времён наполеоновских войн вещица – зажигалка. Заманчиво поблёскивала никелированными боками.
– Смотри… незаменимая штуковина. – Я притопил сенсор, извлекая из металла язычок огня.
Поражённый до глубины души Митрич округлил глаза и судорожно сглотнул слюну.
– Ишь ты… – больше слов, видать, не сыскалось.
Я чувствовал себя бродячим фокусником, улыбаясь лишь глазами. Загасил язычок. Потом опять зажёг. Загасил.
– Ишо… – выдохнул крестьянин.
А то! Лицезреть чудо кому не понравится.
Я повторил свой фокус ещё. И, загасив, протянул зажигалку Митричу. Он тут же потянулся, но опустил руку, не донёс. Замялся.
– Ишь ты, скромник! – я демонстративно вложил вещицу в его ладонь, загнул пальцы и усмехнулся. – Носи на здоровье… Только колхозы не поджигай.
– Каки-таки… калхозы? – переспросил Митрич.
– А-а-а! – отмахнулся я. – Лучше тебе, батя, не знать… Вам покуда и своей напасти хватает, барщина, оброки там всякие.
Митрич погрустнел. Должно быть, вспомнил о поборах.
Деревня уже шумела вовсю. Того и гляди, сюда мог пожаловать кто угодно. Поди тогда, объясняй по-новому – что ты за леший.
Нужно было срочно переодеться и обдумать ситуацию. Что-то где-то не стыковывалось, и если я хочу дожить до цели, просто обязан уразуметь, что и где…
После вручения бесценного подарка радостный «кутюрье Митрич» мигом притащил кучу какого-то рванья, и мы подались в местный подиум – покосившийся бревенчатый сарай, крытый соломой. Там я, первым делом, снял и спрятал под хламом свой пятнистый комбинезон и остатки вооружения. Потом приступил к кинопробам на роль второго плана «бывалый партизан 1812 года». Получилось не сразу. Оказалось – надобно было приложить всю сноровку и фантазию, чтобы в этих обносках хоть немного отличаться от огородного пугала. Надеюсь, у меня получилось. Вскоре я имел примерно такой же внешний вид, как у хозяина. Вот только состояние одежды вызывало печальный вздох. Должно быть, она просто валялась в избе, в ожидании, когда же наконец-то её используют для мытья полов. Ан нет! Ты глянь – партизан подвернулся.
Спустя минут десять мы сидели на поваленных дровяных чурках. Ни дать, ни взять – два крестьянина на лесозаготовках. Правда, Митрич иногда прыскал в бородку, пряча улыбку, да лукаво отводил взгляд. Надо понимать – крестьянин из меня был совсем никудышный. Мне же не давала покоя одна мысль.
– Да, Митрич, чуть не забыл. Ладно, коз вы не щупаете… А вот Забродье-то почему? Я когда к вам пробирался – не то что брода не видал, а даже ничего похожего на речку.
– Как так не видал? Чай, оба глаза на месте… Странный ты какой-то, Алексей… Да ежели хочешь знать, мы так спокойно и жили-то, потому как с трёх сторон речкой окружены. Змеится она в аккурат возле нашей деревни. Течение тут сильное, не токмо чужаки – из своих-то не один ужо на самой стремнине утоп. Вот броды и выручают… Их возле нас несколько. Местные многие знают, а пришлый поблудит вокруг да около, глядишь – и передумает переправу ладить.
