Между прочим, Иван Матвеич числился заседателем товарищеского суда, на которые тогда открылась особая либеральная мода, и уже одно это давало Никите доступ ко многим житейским тайнам. На сей раз Иван Матвеич поведал Нике о закрытом суде над теперь уже бывшим главным механиком завода, который потерял своё место в результате следующей презанятной истории: механик запутался в отношениях с женой и любовницей, и так, видно, насолил этой последней, что она огласила их связь, и в качестве доказательства особой аморальности и извращённости жуира от механики выставила на суд то обстоятельство, что любовник её изготовил на заводе из краденых материалов (из особенно нового тогда и дорогого тефлона) деревянный(sic!) хуй и воспользовался этим последним вместо естественного, данного ему богом члена, чем и оскорбил её в лучших чувствах и побудил поставить перед общественностью завода и партийной организацией вопрос о соответствии гл. механика тем задачам, которые решает заводской коллектив на путях строительства коммунизма.
Парторганизация завода, разумеется, не могла пройти мимо “деревянного хуя”. Ведь тогда и на гнилом Западе сексуальная революция ещё только проклёвывалась, и о “сексшопах” и там ещё слыхом не слыхивали, а если бы такой магазин, не дай бог, открылся где-нибудь в Англии или Америке, возмущённая общественность тут же разгромила бы его. А тут вдруг в стране, где действовал Кодекс Строителя Коммунизма, где все за одного, один за всех, и такое удивительное извращение! Кроме того, всем было страшно интересно, - так что сам факт прелюбодеяния как-то затушевался и отступил на задний план перед лицом столь удивительной изобретательности советского механика, нашедшего способ увеличить свою мужскую силу за счет технического прогресса. Словом, традиции Левши были ещё столь свежи в этой стране, что суд обещал быть интересным.
Нет нужды говорить, что вопрос о подмене (или подлоге) настоящего хуя искусственным стал на суде главным. Жена механика, спасая репутацию мужа и совершенно выпустив из виду пикантность своего положения обманутой супруги, кричала на весь зал, обращаясь к любовнице; “это тебя, шлюху, он деревянным, а меня настоящим”, - желая, как видно, сказать этим, что таких вот блядей, отбивающих мужей единственно и достойно ебать деревянным, то есть ненастоящим хуем. Это даже делало её как будто и не обманутой, - ведь измена-то, значит, была ненастоящая, если ебал ненастоящим…?!
Иван Матвеич рассказывал с юморком, и Ника хохотал от души, хотя и оставалось для него в этой истории, что-то психологически непонятное.
Во-первых, ему было совершенно непонятно, что за смысл в искусственном члене, когда есть настоящий; да и вообще, что за удовольствие! Во-вторых, такие должностные фигуры, как главный инженер или главный механик, пока ещё пользовались пиететом с его стороны, и тот факт, что в реальности у них может обнаружиться сторона, которую он предполагал встретить только у порочных мальчишек или у блатных, казался невероятным - отдавал небывальщиной.
Но какой-то кинизм в отношении реалий окружающей жизни уже шевелился в его душе, - или, может быть, жил в ней всегда, - и на почву этого кинизма ложилась услышанная им история злополучного механика, разжалованного в рядовые инженеры, но с завода не уволившегося и из города не уехавшего.
Из партии его тоже, кажется, не исключили. Чувствовалась нужда в творческих личностях. Да и эпоха была временно либеральной и проходила под лозунгом: “А если это любовь?”. Каковой лозунг, в данном случае, можно было перефразировать так: “а если настоящим?”
С такими историями, конечно же, не заскучаешь: время летело незаметно и когда Ника со своим старшим товарищем закончили работу, пробило час ночи.
И ночь эта летняя была по-особому приятно тёплой, каким никогда не бывает день. Не ощущалось никаких контрастов жары и холода, света и тени, затишья и дуновения, одетости и обнажённости …Лёгкий, в меру сухой воздух, струящийся без тепловых контрастов, так что струение его выдавалось лишь шелестом листвы, создавал такую благоприятную и однородную, как вода в океане, среду, что от тела не требовалось никакой работы по распределению тепла. Это редкостное дружелюбие южной ночи, схватываемое всей поверхностью кожи, рождало у Никиты радостное упоение жизнью, которое усиливалось гордым удовлетворением успешно выполненной работой. На столе у мастера, в тишине цеха, остались лежать десять сверкающих, как ртуть, в лунном свете валов. А предвкушение того изумления, которое охватит мастера при виде столь скоро выполненной сложной работы, чуть ли не подбрасывало Никиту в воздух. Он ясно видел, как мастер вначале усомнится и начнёт микрометром проверять шейки валов на допуск; и как он возьмёт один вал, другой и третий, и как изумление его будет расти, и он разведёт руками, и лёд его недоверия Никите будет сломлен.
