Алексей Иванович чувствовал себя глубоко оскорбленным: и кем? - любимым сыном! Его первенец, Илья, бывший украшением мира в его очах; в котором видел он своё продолжение в плане общественного успеха, прилюдно обозвал его “фашистом”. Его! своего отца! человека, ненавидевшего фашистов, который схватывался с ними на смерть и убивал их, а они убивали его…! И за что, спрашивается? Разве он не прав? Разве цыгане не вредный элемент, не паразиты? Всю жизнь они попрошайничают, воруют, плутуют, распространяют суеверие. А ещё раньше, - Алексей Иванович помнил это, - они крали у крестьян лошадей, самое дорогое и единственное, без чего крестьянское хозяйство невозможно. Конечно, это, может быть, звучит жестоко: уничтожить всех цыган, - но, какой другой выход? Зло нужно уничтожать.
В этом убеждении проглянулся в Алексее Ивановиче древний иранец. Весь строй жизни, в которую он был втянут с подросткового возраста, был также проникнут новейшим “маздеизмом” - обнаружение и уничтожение “врага народа”, врага новой и справедливой жизни под началом “Ахура-Марксы”, было основной парадигмой этой жизни. Любопытно, что древний иранец проглядывал в нём не только ментально, но и генотипически, - в чём мог убедиться каждый рассмотревший его южнорусскую внешность, встречающуюся в царицынской и саратовской губерниях. Но, в то время весь молодой индустриальный мир был болен подобным маздеизмом, - так что не будем увлекаться археопсихическими изысками.
“Странный парень”, - думал о сыне Алексей Иванович. “Как могло случиться, что он - против советской власти?”
Ему было непонятно, как вообще можно быть против власти, которой он, а значит и его сын, Илья, обязаны всем. А фашисты, кто такие фашисты? Это злые люди, враги, человеконенавистники, которые хотели обратить его, молодого, просвещённого, доброго, радующегося жизни и свободно трудящегося на общее благо, в рабство, в темноту подневольной работы, в нищету и безграмотность, в унизительное подчинение хозяйской плётке, -которое Алексей Иванович познал в детстве, когда был сиротой, батраком. “Раса господ!”. Вся бесспорная притягательная сила советской власти и правда её заключалась в том, что она ликвидировала этих самых “господ”. Теперь все были товарищи, независимо от служебного положения, и это было хорошо. Алексей Иванович не хотел господ, как не хотела их вся огромная, раньше раболепная, а теперь анархическая Россия, и он знал, против чего он воевал в эту войну.
При слове “фашисты” в памятующем представлении Алексея Ивановича возникали маленькие, тёмные на белом снегу фигурки в шинелях и касках, которых он видел в панораме своей стереотрубы необыкновенно ясно, как игрушечных; и которых они уничтожали десятками, как вредных насекомых, с помощью тяжёлых снарядов своего артдивизиона. Пушки у них были немецкие, “Эмиль-20”, калибр 152 мм, дальность стрельбы - 20 км. Но и Карл Маркс был немецким, и Роза Люксембург… Алексей Иванович знал, что фашисты - это не немцы: фашисты не имели национальности, как и “буржуи”. Фашисты - это зло, как и цыгане… Ему было невдомёк, что уничтожение цыган - это фашистская программа. Евреев Алексей Иванович тоже терпеть не мог, - как, впрочем, и большинство образованных новых русских, или, точнее, советских. Можно видеть, на этом примере, как разнилось русское восприятие фашизма от европейского. Европе фашизм нравился. Можно сказать, что он был ей сыном, баловнем, которого она пестовала против пасынка коммунизма. Но когда в нём проглянуло мурло антисемита, культурная Европа отшатнулась, но не в массе своей. Русских же жидоморством едва ли можно было пронять; большинство смотрело на это равнодушно, в силу интернационального воспитания. Дело было не в евреях, а в принципе. Будучи сами рабами, русские не могли вынести посягательства на равенство, на братство, на волю. Адольф Шикльгрубер был, в сущности, из того же теста. Евреи - это было несерьёзно; какая-то заместительная жертва, мальчик для битья. На деле он больше всего ненавидел аристократию, тех самых господ, чью власть он обещал восставить на земле. Он хотел бы уничтожать “господ”, но обратился на евреев, потому что господ он не мог тронуть, так как из их рук получил мандат и средства на убийство восставших рабов. Это было его парадоксом и личной трагедией. Как он завидовал Сталину и как хотел бы быть на его месте. Но место, увы, было занято. Он опоздал в истории.
