Какие там простыни! Там и кроватей не было. Зал был забит беженцами евреями. Каждая семья сидела или лежала на своей площадке из чемоданов. Нам места не нашлось. В коридоре сидела русская женщина с мальчиком на чемоданах и горько плакала. Я подсела к ней, и мы вместе, всласть выплакавшись, начали делиться своими бедами. Её муж, лётчик - говорила она, - поехал их сопровождать до моря, в дороге отстал, и она не знает, как он их теперь будет искать.
Вскоре нам освободили место в помещении: мы разложили рядом свои чемоданы и стали ждать “у моря погоды”. Утром я пошла в больницу, мужа уже прооперировали, он появился, к моему ужасу, на лестнице: шёл мне навстречу, улыбаясь во весь рот. Я же чуть не потеряла сознание, увидев его на второй день после операции на ногах, худого, в больших сапогах. Накричала на него, чтобы тотчас шёл в постель, что он и сделал покорно, видя, в каком я состоянии.
Ночью в “общежитии” была облава: искали дезертиров, забрали моего сына, посчитав его за взрослого. Он был не по возрасту высокий и широкоплечий, а было ему всего шестнадцать лет. Утром бегала к прокурору, доказывала, что справку о рождении утеряла, а он записан у меня в паспорте; когда меня мобилизовали, паспорт остался в военкомате, а после демобилизации у меня, кроме военного билета, ничего не было.
Прокурор внял моим мольбам и слезам, и сказал: успокойтесь и ждите сына. Вечером сын вернулся, а через несколько дней пришёл и муж. Какое счастье, вся семья в сборе! Сын бегал с мальчишками по очереди за хлебом; муж бегал, чтобы заработать что-нибудь на прожиток” а я сидела на чемоданах. Лётчица моя давно куда-то исчезла, дождавшись мужа, который нагнал их. Так шло время в ожидании отправки за море.
Нас, в конце концов, отправили не за море, а в Азербайджан, на границу с Ираном. Ехали мы долго, было знойно. По приезде, нас поместили в колхозе, в домике из двух комнат, домиков было много, вдоль арыка. Все они были абсолютно одинаковые. За арыком тянулось поле хлопка, который был уже снят. Вдали располагалась тюрьма, по вечерам оттуда доносилось пение, очень слаженное; пели мужские и женские голоса, их пение хватало за душу. В дороге к нам примкнули ещё трое: русский бухгалтер и еврей с девочкой, ровесницей моему сыну, мы получили четыре кровати с матрацами и стали обживаться, но как! Работы не было. Получали хлеб и похлёбку. Потом похлёбки на всех стало не хватать. Муж ушёл в город, за несколько километров, не помню, как он назывался, - кажется, Кировобад. По территории посёлка бродили голодные евреи. У меня ещё было немного продуктов от “Заготзерно”, так мы с сыном перебивались кое-как, иногда прикармливали молодую женщину с девочкой. Коренных жителей почти не было видно. Иногда, под стеной какого-либо домика сидели девочки: чернобровые, красивые, бедно одетые, копались друг у друга в головах. Было ещё солнечно. Когда начало холодать, решили бежать обратно. Лучше сидеть в кино “Темп”, говорил бухгалтер, и потом - за море; там, за морем, хотя бы работу дадут.
В один холодный день, сев на попутную машину, мы бежали, никто нас не держал.
Когда подъезжали к морю, подул ветер, мороз, а ехали мы, стоя. У Олега поднялась температура, заболела нога в щиколотке. Приехали в Петровск - холод страшный стоит. Володя совсем расхворался. Общежитие давно перестало быть таковым, всех отправили за море. Квартир нет. Опять мы сидим под станцией. Подошла какая-то женщина, предложила одну кровать на одну ночь. Маленькая комнатушка вся прокоптилась нефтью. Её отапливали нефтью: тряпки мочили в нефти и сжигали в печке.
Шёл 1942 год. Зима в Порт-Петровске была суровая, муж снял угол у многодетной женщины. Детей было шесть человек, мал-мала меньше. Комната не отапливалась. Готовили на керосинке, это и служило отоплением. У сына распухла нога, он лежал на кровати с высокой температурой. Укрыли его всем, что у нас было тёплого. Мы с мужем спали на полу, одно пальто стелили под себя, другим укрывались. За всю ночь я не могла согреться. Когда на крыше подтаивал снег, капало на Олегову кровать. Капли со звоном разбивались о кожаную куртку, которой он был укрыт поверх одеяла. Их звон раздавался в моём сердце и не давал уснуть. К счастью, таяло редко. Хозяйка была молодая, но выглядела старухой. Дети голодные: жили тем, что давала корова. Но как-то корову отпустили на пустырь напротив окон. Больше мы её не видели. Горе хозяйки было безутешным. Страшно было на неё смотреть. К счастью, вскоре вернулся с фронта муж хозяйки, его демобилизовали по болезни почек. Вид у него был такой измождённый, что ждать ей от него помощи не приходилось.
Мы решили переехать в Хасавюрт. Мужу кто-то сказал, что с квартирами и работой там легче. Но и там было не лучше. Муж снял комнату с глиняными полами, с печкой, которую нельзя было топить, - так она дымила. Стояла ранняя весна. В комнате - одна кровать, совершенно голая. Ни стены, ни окна, никогда, похоже, не мылись.
