Прошло несколько недель такой ужасной жизни, и пришёл наш сосед, дядя Сильвестр, и сказал нам, что всю молодёжь будут отправлять в Германию. А мне как раз исполнилось 16 лет. Я не вылезала из-под кровати, и сосед сказал мне, что если я не пойду на биржу труда, то меня пошлют этапом, да ещё сочтут за еврейку. Я тогда от матери ни на шаг не отходила, а тут - ехать одной в Германию! Страшно было и подумать о таком. Но про себя я поняла, хотя и не призналась в этом явно, что, раз сосед так сказал, значит, мне невозможно будет отсидеться под кроватью. Ведь всё-таки я была, - нет, не еврейкой, - но полукровкой. А все боялись, что их немцы привлекут за укрывательство евреев и отправят в концлагерь. Мама плакала. У меня часто болело горло, и я обманула себя: придумала, будто врачи медкомиссии обязательно освободят меня от работы в Германии по болезни горла, и пошла на эту проклятую биржу. Она находилась в помещении Госбанка, возле собора, что стоял на Большом проспекте, - теперь его нет, взорвали.
На медкомиссии я стала жаловаться, что у меня болит горло, но они не обратили на это никакого внимания; сказали мне: руки, ноги есть - сможешь работать. И зачислили меня в первую партию, на пятое сентября 1942 года.
Нужно было явиться на вокзал с продуктами на дорогу, на два месяца. Когда я пришла домой и сказала матери, она зарыдала: поехала на биржу, стала просить там, чтобы меня отставили или зачислили в последнюю партию, но ничего уже не помогло, - я должна была ехать.
И вот наступило пятое сентября. Я помню это утро. Сначала светило яркое солнце, было тепло, но потом стало сереть, появились тёмные тучи. Мы с матерью собрали в старый чемодан кое-какие мои вещи, которых было очень мало. Продуктов на дорогу у меня почти не было, так как мы голодали. Сестра матери дала мне в дорогу семь пышек из мучки и 13 сухарей в маленький кулёчек. И вот с таким запасом я отправилась в дальний путь, в неизвестность.
Вышли мы из дому в одиннадцать часов утра. Я попрощалась со всеми соседями, и мы пошли пешком через весь город. Я прощалась с каждым деревцем, каждым камушком. Когда мы проходили по Театральной площади, то увидели, как возле театра играл духовой оркестр, и немцы танцевали с нашими девушками. Тогда я подумала про этих девушек, что они - предательницы.
Но вот, пришли мы на главный вокзал. Народу было очень много. Товарный эшелон стоял на путях. Мы подошли к вагону. Меня сразу подхватили ребята и подняли в вагон. Можно было подумать, что мы едем куда-нибудь на Магнитку, по комсомольской путёвке. Мать тащила с собой старое ватное одеяло, пихала его мне. Я стыдилась этого залатанного одеяла: не хотела его брать, плакала, отдавала его ей обратно. На мой плач подошёл немецкий солдат и попросил у меня паспорт. Я испугалась, стала бормотать против воли, что я не еврейка, но слова замирали у меня на устах. Он взял мой паспорт и унёс куда-то. Я решила, что пропала. Но потом он принёс паспорт назад, отдал мне. Прошло немного времени, и у меня опять забрали паспорт. Но всё обошлось, слава Богу! По паспорту я была армянка, а армян нацисты причислили к “арийцам”.
Вагоны были очень грязные: из-под извести. Большие широкие двери посредине, а наверху - маленькое окошко. Я подошла к этому окошку и смотрела на почернелый, горелый вокзал. Мне думалось, что вот совсем недавно мы приезжали сюда с матерью на трамвае, к отцу. Он работал парикмахером на вокзале. А сейчас и отца нет, и вокзал сгорел; и я не могла удержаться от слёз. Но в то же время кто-то во мне загадывал, когда и какого числа, какого года будет на обратном пути стоять эшелон, в котором я приеду домой.
Вот, солдаты закрыли двери. И все рыдали, и падали в обмороки - родители на перроне, а мы в вагонах. И наш поезд начал отходить от вокзала. Сначала медленно, едва заметно, потом пошёл всё быстрее, увозя нас от Ростова в неизвестную и пугающую Германию, которой мы были зачем-то нужны.
Вначале все мы плакали, но потом осмотрелись в вагоне и начали располагаться. Девчата и ребята ехали вместе. Я перешла на девчачью сторону, и мы легли на полу. После всех треволнений спали, как убитые, Утром мы проснулись: с одной стороны девчата, с другой ребята. Девушки все были красивые, хорошо одеты, как на праздник, у них было много еды. Они ехали с подругами, сестрами, а я - одна одинёшенька. Казалось, они рады были тому, что едут в Германию, цивилизованную страну. Я забилась в угол, и в голове моей вертелись мрачные мысли, как жернова: что всё это какие-то не наши люди, враги. Но вот, несколько человек из них уселись у открытых дверей. Двое братьев, очень красивые, заметили, что я сижу одна, в углу, и посадили меня посредине, меж собой. И вот они запели хором наши русские песни. У меня отлегло от сердца, я поняла, что они - наши! Пели “Степь да степь…” и “Когда я на почте служил ямщиком”. Я слушала их и плакала - такая злая была на эту войну, на немцев. Песня летела из открытых дверей вагона, и мне хотелось, чтобы её услышал весь мир.
Глава 54
Все американцы - чёрные
