Старшая кузина подхватила тётку под руку и повела прочь, повторяя: “пусть, пусть себе живёт, как хочет…”
Толпа родственников вышла через двери в смущённом молчании, оставив Илью одного в пустой квартире. Был день первых поминок. На кладбище Илья идти не хотел, и не видел оснований, для чего бы ему кривить душой и насиловать себя, - как будто смерть отца есть дело приличий! Он и на похороны не приехал, - специально задержался, хотя телеграмма пришла вовремя; не хотел суетиться, козырять в билетных кассах своей “похоронкой”, - тоже мне, льгота! А главное, он не хотел видеть мёртвое тело, которое они упорно называли отцом!
“Смешно. Если это - мой отец, и ваш брат, дядя, муж, зять…. то как же тогда вы зарыли его в землю, да ещё и камень привалили? Глупцы. Не ведают, что творят; придали трупу вид спящего человека и совершают над ним дикарский обряд, смысл которого давно ими утрачен. Взять ту же могильную плиту, - ведь её клали на могилу для тяжести: придавливали, чтобы покойник не вылез и не смешался с живыми; и в то же время ставят для него тарелку на стол! Это - из разных пластов древней традиции. Некоторые считают, правда, что надмогильный камень символизирует гору, как местообитание душ предков, но, по-моему, это самый нормальный “бетиль”. Впрочем, одно другому не противоречит… “Гора” у южных славян означает “лес”; в сказках восточных славян лес - синоним потустороннего мира. А горы сербы почему-то называют “планиной”, то есть равниной. Странно…, уж не охранительный ли это эвфемизм? Обманывают таким образом покойников, чтобы те не проснулись при упоминании их места?
Но, всё равно. Похороны - настоящий цирк! Фотограф командует: родственники, сюда! а вы, сюда! Супруга, ближе к изголовью! Запечатлелись. Улыбка? О, нет, пардон, - плач! Все корчат скорбные рожи. Оркестр, траурный туш!
А меня ненавидят, - будто мой отец им дороже, чем мне. Как же, так я и поверил!
“Что такое смерть, в самом деле? Что означают эти слова: отец умер? Что мы с ним больше не встретимся? Кто знает, однако…? Что-то изменилось для него. Для меня же всё осталось как раньше. Мы редко виделись. Последние встречи мало что добавляли к тому тёплому “кому” в груди, который с детства связывается со словом “отец”, - скорее, отнимали. Общего было мало. Тут был даже не разрыв поколений: разрыв эпох, эонов!
Да, в его жизни что-то случилось, - он умер. Плохо ли это? Не знаю. Но складывается впечатление, что он вовремя ушёл отсюда. Окружающий мир всё более и более изменял ему. Он жил остатком своей прежней жизни; куцым остатком: иллюзорная компонента бытия всё нарастала за счёт реальной. Говорят, он хотел жить. Но, это желание - часть иллюзии. Я же видел - он хотел забыться, и потому пил. Забыться, потому что реально забыл всё, забыл себя молодого, фронтового…. Вместо реальной памяти - придуманный образ “ветерана”. С ним при жизни уже произошло то, что происходит с покойниками в Аиде, по представлениям орфиков: они все забывают… Всё в руце Божьей: Он лучше знает, что для кого хорошо”.
“А эти не знают Бога, и путей Его. Плачут над манекеном. Ведут себя так, будто он заболел и ему плохо. Но он не заболел. Ушёл без болестей, разом, - хоть и не без печалей. Дай то Бог: и мне так же!”
Илья давно привык думать о дне смерти, как о счастливейшем дне своей жизни, и был искренен в этом. Жизнь - страдание. Эту буддийскую истину он ощущал слишком хорошо, - ведь ни он сам, и никто из его современников не умели жить в этом мире, и у них не было учителя. Поэтому жили они, как попало; и это было мучительно. Вера в то, что жизнь есть страдание, приносила облегчение.
Но, если бы только страдание! Жизнь была ещё и непрерывным испытанием. Илья никогда не был уверен в отпущенных ему днях; что сулят они? и выдержит ли он? Страхи рисовали ему всякое: он хорошо знал о кругах земных адов, и когда взор его затемняли жуткие картины, губы шептали: не приведи, Господи!
Поэтому Илья с надеждой ждал исполнения отпущенного ему срока, и боялся не смерти, а слишком долгой жизни, с которой не знаешь, что делать.
Он мерил шагами родительскую спальню с завешанным зеркалом, как если бы это маятниковое движение помогало ему протягивать сквозь сознание цепочку мыслей.
“Современные люди, - думал он, - самые глупые изо всех, до сих пор живших. Цеплянье за остатки древних ритуалов в критические моменты жизни - это всё, что осталось от прежнего культурного богатства”. И тут же услышал возражение своего Искреннего: “Пожалуй, есть глубокий смысл в том, что они цепляются за них. Последняя крупица веры в Бога, а точнее - неверия в свой рациональный мир.
